И БЛАГОСЛОВИЛ НА МУКИ ВЕЧНЫЕ

В ПОИСКАХ СЛОВА

                                                   Владимир ШЕСТЕРИКОВ

Мне кажется, и по сей день я вижу его глаза сквозь неимоверно толстые стекла очков, расстегнутый ворот рубашки с короткими рукавами, слышу слегка хрипловатый, с добродушной ворчинкой шуховский басок.

          Вижу отнюдь не этакого мэтра литературы, раздающего направо и налево полезные рецепты, кому и о чем писать, как порой предстает он в иных воспоминаниях, а неординарного, не укладывающегося в привычные схемы обывательских представлений о большом писателе, человека, которого «аршином общим» не измерить.

Нет, не давал он ни готовых писательских рецептов, ни расхожих сове­тов, ни менторских наставлений, а когда читал чьи-либо писания, изред­ка неопределенно хмыкал, если наты­кался на что-то спорное или из ряда вон выходящее.

И то ли одобрительно, то ли снисхо­дительно поблескивал стеклами оч­ков.

И если видел в творениях автора хоть какую-то изюминку, был душевно щедр, поддерживал его и «милел люд­скою ласкою». Особенно к своим зем­лякам, от которых рад был услышать любую весточку с милой сердцу и та­кой далекой от Алма-Аты родины.

А вот чиновников от литературы, ко­торые рвались в редактируемый им журнал «Простор» по звонкам из ЦК, не любил, старался избегать, обходил их седьмой дорогой, хмурился и по-стариковски ворчал, когда смели еще раз напомнить, что какое-то высоко­поставленное лицо хлопочет за того, кому уже был дан от ворот поворот.

А он, хотя и стал знаменитым, из­вестным писателем, был до застенчи­вости скромен (это, наверное, одно из главных достоинств большого талан­та!). И когда я, находясь в Алма-Ате, прочитал еще в рукописи тогда почти никому не известный, нигде не опуб­ликованный цикл повестей с общим названием «Пресновские страницы» и предложил первую публикацию сделать на его родине, в нашей облас­тной газете «Ленинское знамя», он, автор ставших классикой произведе­ний «Горькая линия» и «Ненависть», главный редактор второго в Союзе по популярности, после «Нового мира», возглавляемого Александром Твар­довским, литературно-художествен­ного журнала «Простор», неловко хмыкая и смущаясь, сказал:

- А что, в самом деле, неплохо бы. А тебе не скажут, что это ты насчет Шу­хова «буровишь», это же газета, а не журнал!

- Так вы же, Иван Петрович, чуть ли не стихами в прозе написали о нашем крае, нашей родине. И именно ваши земляки должны стать первыми чита­телями этой вещи, - убеждал я писате­ля, о котором высоко отозвался сам Алексей Максимович Горький, а про себя думал, что Шухову достаточно было «сделать» всего один «звоно­чек» в обком партии, как была бы да­на команда: «Печатать!»

Но потому я и затеял с Иваном Пет­ровичем разговор о публикации «Пресновских страниц», что знал: на это «старик» (так звали его между со­бой просторовцы) никогда не пойдет, ибо он живет в совершенно ином ду­ховном измерении, чем его коллеги и собратья по перу, как правило в подо­бных случаях «выбрасывавшие де­сант» в ЦК или обком партии, когда желали попасть на газетные или жур­нальные страницы.

И я рад, что благодаря тому разгово­ру в нашей газете «Ленинское знамя» (ныне «Северный Казахстан») впер­вые увидели свет его, словно осве­щенные солнцем, удивительно свет­лые, проникновенные и душевные «Пресновские страницы». Это уже по­том, спустя время, они станут не ме­нее знаменитыми, чем «Горькая ли­ния», «Ненависть» или целинные очерки, выйдут многотысячным тира­жом, будут названы жемчужиной рус­ской литературы в предисловии к се­рии «Отрочество», выпускаемой од­ним из самых престижных московских издательств «Детская литература». И, наконец, И.П. Шухов будет удосто­ен за свое замечательное произведе­ние Государственной премии респуб­лики.

Я уже не раз отмечал, что тем и доро­го землякам Ивана Петровича его творчество, что он открыл всем чита­телям нашу прекрасную страну - Прии-шимье, откуда мы родом, и населил ее характерами самобытными, му­жественными, мятежными.

Открыл неяркую, но поистине дико­винную красоту родной земли «с ее незатейливыми березовыми перелес­ками, трубным кличем лебедей на рас­свете, проголосной девичьей песней, с запахами полыни, хлеба, пахнущего домом, теплой маминой щекой, сухи­ми горячими ее руками». Открыл севе­роказахстанскую степь, которая, как справедливо отмечала критика, бла­годаря лебединому взмаху его талан­та, пролегла одной из ярких страниц в литературе.

Интересно, увлекательно нам в шуховской стране, в которой так и слы­шится перешепот ковылей, шум даль­него леса, легкое ржанье коня у водо­поя, видим разливанное море шаф-ранно-желтой пшеницы, голубых овсов и молочно-белых ячменей окрест станицы Пресновской, в кото­рую вот уже много лет подряд, как ручейки в большое весеннее поло­водье, стекаются отовсюду народные таланты. И оживает, звучит незаем­ное, родниковое, прозрачное, как озера на бывшей Горькой линии, шуховское слово. Это оно, как благо­вест главного колокола станицы, малиновые перезвоны которого по традиции открывают Шуховские чте­ния, каждый год зовут нас в синий августовский день в усадьбу Дома-музея И.П.Шухова, и его одностанич­ники в лихо заломленных фуражках и казачьих шароварах с малиновыми лампасами, спешившись и взяв под уздцы верных коней, как и в былые времена, подобно глашатаям, созы­вают народ на сходку, которая шумит, бурлит у колодезного сруба.

В день рождения И.П. Шухова мы не просто отдаем дань памяти наше­му дорогому писателю, а как бы дер­жим перед ним творческий отчет, рас­сказываем, с каким творческим потен­циалом пришли, что вышло из-под пе­ра тех, чьи корни связаны с Северным Казахстаном, пусть это будет хотя бы только капля в океане нашей литера­туры, которая всегда была и остается совестью народа, тонко чувствующей самые болевые точки эпохи.

Зайдете в дом на краю станицы, и почувствуете, что словно в гостях по­бывали у Ивана Петровича Шухова. Так и кажется - только что вложил он чистый лист бумаги в каретку пишу­щей машинки да вдруг, прежде чем коснуться клавиш, снял очки, о чем-то задумался, наклонившись над пись­менным столом. В этом уютном доме с мансардой под шум деревьев хоро­шо думалось и мечталось писателю -сидел ли он за своим рабочим столом или в гостиной, где ворковал самовар, или грел руки ненастным зимним вече­ром под завывание вьюги у железной печки, в которой весело потрескивали березовые поленья.

А за околицей дома поблескивает огромное зеркало пресного озера, по а берегам которого подковой изогну­лась одетая в зеленый наряд вековых деревьев станица.

Здесь можно было побыть наедине с тишиной, вдохнуть терпкий, горько­ватый запах полынки, той самой, о которой Иван Петрович писал в трогаю­щих до слез строках из "Дней и ночей Америки": "Кроме некрикливых, скромных рязанских ромашек увозил я с собой за океан и еще один такой же бесхитростный дар родных степей Северного Казахстана - хрупкий сте­бель молодой мелколистной полын­ки. Чуть пряный нежный запах ее всег­да сопутствовал мне в моей непосед­ливой прежде жизни. И этот томящий душу, напоминающий о родине аро­мат царицы былых целинных степей не раз потом вдыхал я украдкой в по­лутемных ущельях_ гранитных джун­глей Чикаго и Нью-Йорка и на побере­жье озера Мичиган, в тени пышных скверов и парков по-провинциаль­ному тихого Вашингтона, и на сверка­ющих неоновыми огнями улицах Фи­ладельфии, у гранитных парапетов грозно ревущего и грохочущего Ниа­гарского водопада».

И становится понятно, что именно Пресновка была тем берегом, тем при­чалом, где черпал свое вдохновенье большой писатель, которому он так искренне и взволнованно признавал­ся в любви: «Милый благословенный  край. Хорошо, что ты наградил меня чувством сыновней любви к тебе и благословил меня на вечные муки в поисках слова».

Владимир ШЕСТЕРИКОВ

//Северный Казахстан.-2006г.-4августа