ВСПОМИНАЯ ИВАНА ПЕТРОВИЧА ШУХОВА.
Великий русский мыслитель Василий
Васильевич Розанов, 150-летие со дня рождения которого отмечается в этом году,
высоко ценил юбилеи, считая, что, отмечая их, страна сливается, вспоминая о
событии или человеке, как о «своем» и «общем». «Как же она воспользовалась, во
что употребила это лицо или событие, что сделала с ним в смысле продолжения,
как поняла его?». Столетний юбилей Ивана Петровича Шухова не претендует быть
объединяющим для всей страны — и страна нынче другая, и писатель он той
традиции и школы, жизненность которой ставится нынче под сомнение иными ревнителями,
переписывающими историю, в том числе и литературы, с чистого листа. Но и в
жизни, и в творчестве, и в общественной деятельности писателя есть многое, из
чего можно извлечь поучительные уроки, что рачительные наследники могли бы
«употребить» во благо нынешнего дня.
Любовь ШАШКОВА
Поднятый из
казахстанской глубинки силой своего таланта, поддержанного в молодые журналистские
годы Павлом Бажовым, а с написанием первого романа и Максимом Горьким, уже в
начале тридцатых годов Шухов создал лучшие свои произведения, которые
назывались рядом с шолоховскими, Творчество писателя было широко известно в
Советском Союзе, привлекало внимание читателей и исследователей литературы,
отмечавших народность и своеобычие языка, яркость созданных в произведениях И.
Шухова образов, о чем молодому автору писал еще Горький: «Вы как будто были
непосредственным зрителем и участником всех событий, подслушали все мысли,
поняли все чувствования всех ваших героев».
И в
общественной жизни Иван Шухов проявился неординарной личностью. Он входил в
горьковский комитет по созданию Союза писателей СССР и проведению его первого
съезда. Авторитет его был велик и в Москве, и в Алма-Ате, несмотря на то что
писатель, уже имея всесоюзную славу, продолжал долгие годы жить в своей станице
Пресновке в 130 километрах от Петропавловска. Уже при жизни И. Шухова называли
классиком отечественной литературы. Юрий Павлович Казаков писал Ивану
Петровичу: «...Благодарю Вас за Ваше слово, за Ваше дело и за Ваш талант... Вы
можете смело сказать каждому: «Попробуй-ка с мое!..».
Во многом писатель принадлежит своему времени,
своей эпохе, которую старался выразить в возможной полноте и художественной
убедительности. Но в историческом контексте его романы «Горькая линия» и
«Ненависть», повести из книги «Пресновские страницы» остаются «своими» и
«общими» в культурном поле русской литературы. Лучшие страницы его автобиографических
повестей «Колокол», «Трава в чистом поле», «Отмерцавшие марева», отличающиеся
тонкостью проникновения в детскую и отроческую психологию, лиризмом и
точностью изображения бытовых подробностей, пейзажей, движений человеческой
души, заставляют говорить о живой традиции великой русской классической прозы,
идущей от Льва Толстого, Ивана Бунина, Максима Горького.
И. Шухов
был и остается непревзойденным певцом своего североказахстанского края, его
людей, реалий казацкого и казахского быта, исторически непростых
взаимоотношений Руси и Степи. Но как в личной судьбе писателя первая встреча и
игра в «бабки» с аульными мальчишками Сабиткой и Габиткой переросли в большую
творческую дружбу с классиками казахской литературы Сабитом Мукановым и Габитом
Мусреповым, так в его произведениях торжествует настояшая народная правда
бытия. Не потому ли созданный им образ аксакала Чиг-рая, по словам известного
казахского писателя Сатимжана Санбаева, «это лучший образ казаха в русской
классической литературе, образ, символизирующий собой нечто неистребимое и
вечное, как сама казахская земля».
Происходя
из семьи пресновского станичника-гуртоправа Петра Семеновича Шухова, который
казахский язык знал в совершенстве, не чураясь традиций и обычаев своих
степняков-тамыров, Иван Петрович восхищался поэтичностью казахской речи, музыкальностью
импровизаций кюйши и акынов, особенностями степного уклада жизни. Все это не
только органично вошло в собственные его произведения, но и с максимальной полнотой
выразилось в переводах рассказа Мухтара Ауэзова «Охотник с орлом», романа
Сабита Муканова «Ботагоз» и первой части его «Школы жизни», произведений Габита
Мусрепова, Габидена Мустафина, Малика Габдуллина. И здесь Иван Шухов остается
освоим» и «общим» в поле взаимовлияния и взаимопроникновения русской и
казахской культур, Понимая и ценя это, можно только ратовать за творческое
развитие и продолжение сложившихся традиций.
«Милый,
благословенный край. Хорошо, что бог наградил меня чувством сыновней любви к
тебе и благословил меня на вечные муки в поисках слова, которым смог бы я выразить
эту любовь хотя бы в одной из тысяч исписанных мною страниц...», — писал И.
Шухов. Благоуханная шуховская проза, воспевающая неброскую, захватывающую
сердце степную красоту, извечный трудовой уклад жизни под мирным, просторным
небом, и сегодня понятна, близка, будит лучшие человеческие чувства. А потому
произведения писателя из прошлого века могут и должны быть востребованы в новом
веке для общего блага—воспитания казахстанского патриотизма.
В 1963 году
Иван Петрович Шухов возглавил республиканский журнал «Простор», ставший вскоре
известным и популярным во всем Советском Союзе. «Когда мне сообщили, что Вы,
известный казахстанский писатель, проявляете интерес к творчеству моего мужа,
я не выдержала — заплакала, впервые за три десятилетия слезами радости...» —
писала Зулейха Жума-баева И. Шухову, Таких благодарственных писем в архиве
писателя хранится немало — от Елены Вя-ловой-Васильевой, Надежды Мандельштам,
от дочери Марины Цветаевой Ариадны Эфрон, Константина Бальмонта — И. К.
Бруни-Бальмонт, от Юрия Казакова, Константина Паустовского, Вениамина
Каверина, Сергея Маркова, Ильи Эренбурга, Юрия Германа, Юрия Домбровского, от
автора книги о Николае Вавилове Марка Поповского...
Одиннадцать
лет своего редакторства Иван Петрович Шухов возвращал читателям «отвергнутую
литературу», которую не всегда решался печатать даже Твардовский в «Новом
мире». И открывал забытые имена казахских писателей, и печатал новые переводы,
прозу и стихи молодых — Олжаса Сулейменова, Ануара Алимжанова, Сатимжана
Санбаева.
Письмо
Зулейхи Жумабаевой примечательно тем, что, когда в 1974 году Шухова сняли с
редакторства за публикацию романа Форсайта «День Шакала», один старый чекист,
занимавшийся в связи с реабилитацией делом Магжана, сказал сыну писателя Илье
Ивановичу Шухову, что Форсайт — только предлог, а сняли Шухова за попытку
напечатать Магжана. Впрочем, известна реакция секретаря ЦК по идеологии М.
Суслова на ситуацию вокруг «Простора»: «Не нужен нам в Казахстане еще один
«Новый мир».
Безусловно,
«своим» и «общим» Иван Шухов остается для земляков —североказахстанцев,
поддерживающих его дом-музей, издающих к юбилею его произведения и книгу
воспоминаний о нем. Таким он остается и для всех поколений про-сторовцев:
годы, которые Иван Шухов возглавлял журнал, по праву считаются в его истории
временем расцвета.
И потому
естественно воспользоваться этим замечательным событием — юбилеем Ивана Шухова,
чтобы поговорить о наследии писателя, вспомнить шуховский «Простор»,
предоставив слово тем, кто в нем работал. Оживить незнакомые или забытые
страницы в его биографии и творчестве с помощью его родных.
Иван ЩЕГОЛИХИН,
народный писатель Казахстана:
«ОН БЫЛ ПРЕДАН ЛИТЕРАТУРЕ»
О писателе
Шухове я узнал в детстве, в школе, прочел его роман «Ненависть», А люди старше
меня говорили, что в начале тридцатых годов в хрестоматии и учебные программы
по литературе входили три романа — «Поднятая целина» Шолохова, «Бруски»
Панферова и «Ненависть» Шухова. Потом я читал этот роман перед войной и во
время войны — чрезвычайно интересно. Сейчас я бы с удовольствием воспроизвел
первую страницу романа «Ненависть», где сразу определяется стиль писателя, вот
этот народный его язык, юмор, этакая усмешка, и в то же время создается
конфликтная, очень нестандартная ситуация. Все это сразу буквально захватывает
читателя.
Потом уже была
прочитана мною «Горькая линия», и он вообще вошел в мое сознание как классик
советской литературы. В последние годы у Шухова были прекрасные маленькие
повести, я не могу их назвать воспоминаниями, но это были повести о его жизни,
и в частности «Трава в чистом поле», Воспринята повесть была неоднозначно, что
влияло на настроение самого Ивана Петровича. Тем не менее в конце жизни он стал
лауреатом Государственной премии Казахстана за произведения последних лет.
...Главным
редактором в журнал «Простор» пришел он в ситуации конфликтной, так как по
настоянию Москвы снимали предыдущего редактора. Сделал это на заседании в Алма-Ате
секретарь ЦК Соломенцев. У меня об этом подробно написано в повести
«Благословляю все, что было». Снимали Онегина, человека известного, редактора
толкового. Назначили Ивана Петровича Шухова, и прежнему составу редакции
пришлось уйти,
Я хорошо
помню; одним из обвинений было такое: вы слишком увлекаетесь печатанием
московских авторов в ущерб местным. Это был упрек прямо-таки политического
характера: печатайте только наших и поменьше московских. И что сделал Шухов в
первый день, когда пришел? Я еще оставался в редакции, он говорит: «Что у нас
в портфеле?». А я, памятуя о рекомендации ЦК, говорю: «У нас есть роман Федора
Чирвы». Иван Петрович поморщился и говорит: «Давайте свяжемся с Шолоховым». То
есть он эти упреки совершенно не воспринял, и это было на протяжении всей его
редакторской деятельности: нацеленность на шедевры. На мировые имена. Главное —
литература, прежде всего — литература. И через год примерно его работы на посту
главного редактора он меня снова пригласил на работу заведовать отделом прозы.
Опубликована
была впервые небольшая повесть Андрея Платонова «Джан», по всему Союзу стало
известно об этом. И тут же создало конфликтную ситуацию. Иван Петрович все это
стойко выдерживал. Выдерживал и через свой огромный авторитет, идущий еше от
Горького. Шухова лично знал Кунаев, что имело огромное значение. Это всегда
очень существенно, как власти наверху относятся к писателю, особенно к должностному
лицу — главному редактору. Благодаря отношению Кунаева все нападки, как
шелуха, отлетали. Напечатали Андрея Платонова, связавшись с его вдовой Марией
Александровной Платоновой; к которой я сам ездил за рукописями знаменитого
впоследствии романа «Чевенгур», исключительно интересного. Мы попробовали его
печатать. Или повесть «Котлован» — проза невероятная. Одна фраза: «мужики
прятались по оврагам от ветра и социализма», У него было особое мышление,
какой-то космический взгляд на дела земные. Печатать было трудно, Платонов
расходился в списках.
Потом была
эпопея с романом Всеволода Иванова «Кремль». Шухов отправил меня в командировку
в Москву к Тамаре Владимировне Ивановой, вместе мы добывали рекомендацию
Константина Федина — он был первым секретарем правления Союза писателей СССР. И
тем не менее нам не позволили роман напечатать, не позволили, да еще и с
определенными выводами.
Иван
Петрович очень бережно относился к писателям своего поколения. Он был
человеком сдержанным, немногословным, но если кто-то покушался на дорогое ему —
был резок. Помню, в разговоре редакционном после реплики какой-то
отрицательной по Фадееву Иван Петрович вспылил. Он не выносил таких обвинений,
и понять его можно было. Это была его юность, была его молодость, выстраданные
те годы и книги, и он всех защищал.
И не очень
церемонился, между прочим, с руководством. В «Просторе» был напечатан
прекрасный рассказ Юрия Казакова «Нестор и Кир» — журнал дружил с Юрием
Казаковым, Юрием Домбровским. И тут приходит работник ЦК, говорит: «Что вы за
рассказ напечатали, что же он показывает, этот Казаков, какой народ у нас
несчастный, жалкий, больной? Как можно воспитывать на такой литературе наших
читателей?». Тогда Шухов решительно изрек: «Гениальный рассказ!». И человек
замолчал.
...Трудно
ему работалось, трудно всей редакции работалось, Но ему, как главному
редактору, невероятно трудно! Печатали такие редкие вещи, как Марк Поповский об
академике Вавилове. Внимание всей страны было к этим публикациям. Цветаеву
публиковали, Эренбурга. Причем Шухов лично всех знал, к Эренбургу ездил, в
гостях у него бывал, вспоминали они прошлое. Все это не могло, конечно,
проходить бесследно.
...Главной
чертой Шухова-редактора и Шухова-человека была его преданность литературе,
преданность своим братьям по перу. И главное — в заключение. Иван Петрович
Шухов в понимании людей моего поколения и, я надеюсь, новых поколений — это
выдающийся русский советский писатель. Столетие со дня его рождения — это
прекрасный повод привлечь внимание к его творчеству, к его писательскому
наследию.
Владлен БЕРДЕННИКОВ, писатель:
«КОГДА ВЫМИРАЮТ «МАМОНТЫ»
Вспоминаю,
как была спущена директива ЦК, чтобы Союз писателей СССР принял решение о
разгоне «Простора». И когда приехал Иван Петрович Шухов на это заседание (а мы
все в Москве тогда были, нас вызвали), то удивительно повел он себя. Он просто
вошел в этот Голубой зал Союза писателей и сказал: «А вот здесь мы сидели с
Горьким». И сразу же почувствовалась связь времен, связь поколений. Пришел человек,
за которым стоит огромнейшая культура. Через Горького эта связь и с Львом
Толстым, и с Чеховым, и вглубь веков, это ощущение огромности пространства и
огромности духосознания, которое надо нести через время. И одной этой фразой
он совершенно подавил все обсуждение, все критические выступления сошли на нет.
Началось не мероприятие по принятию решений, а разговор о литературе, о
творчестве, отом, что появилось нового. Разговор перестал быть официальным.
...В отличие от очень многих руководителей
журналов, издателей и т. д. Иван Петрович понимал глубинную суть литературы,
соответственно, он был настоящим писателем. Это не мальчик, который сочленяет
между собой слова, а человек, который думает о развитии духосознания. То есть
он заботился о развитии духосознания людского и понимал, как это развитие
достигается. Он знал, что нужно вскрывать парадоксы природы, действительности
с помощью парадокса мышления. В соответствии с этим он отбирал и людей в журнал
— понимают эти люди, чем они будут заниматься, или не понимают. И когда он
подбирал этих людей, когда он знал, что эти люди соответствуют, то он был
совершенно спокоен и предоставлял всем — вот это очень важно — свободу. То
есть мы приходили на работу, когда хотели, когда хотели — уходили, но при этом
выполняли всю работу. То есть свобода рождала ответственность.
...Как-то
месяца два спустя после смерти Твардовского приехал в Алма-Ату Юрий Осипович
Домбровский, человек необычайной всклокоченности — и словесной, и внешней. Мы о
чем-то говорили в редакции, а он сидел тихий, а потом сказал: «Вымирают
мамонты, вымрут, и останется — пустыня». Я запомнил эту фразу, ее правота
соответствовала происходившему и происходящему.
...Сам
Шухов много работал в последние годы, свидетельство тому— «Пресновские
страницы», цикл изумительных повестей, написанных с поразительной для его лет
юношеской свежестью. И мы все в который раз были потрясены его мастерством. Но
сам он до последнего дня, до выхода книги, продолжал править рукопись, с
мученическим видом выслушивал чьи-то замечания, был недоволен собой, ворчал,
хмурился, будто никак не мог чего-то простить себе.
...А
Домбровский оказался стопроцентно прав: когда вымирают мамонты, действительно остается
пустыня.
Наталья Ивановна ШУХОВА:
«ОТЕЦ МЕНЯ ВОСПИТЫВАЛ, КАК НАДО»
В последний
его день меня в Алма-Ате не было, я была в командировке в Уфе. Буквально за
полчаса до смерти он мне туда дозвонился, сказал, что едет к Прасковье
Петровне, будет ночевать, потому что завтра первое мая, праздник, а он шума не
любил. И я ему сказала, что через два дня приезжаю. Ну раз приезжаю, разговор
быстро закончился, он звонил мне на работу. А потом я пришла с работы, и пришло
сообщение, что меня срочно отзывают в Алма-Ату в связи со служебной необходимостью,
Я в это не поверила, стала звонить домой, не дозвонилась, приятелям — не
дозвонилась. Я была уверена, что что-то случилось с Прасковьей Петровной,
потому что она была старше, она болела. Никак не думала на отца. Меня
отправили из Уфы в Ташкент с пересадкой, я прилетела в Ташкент, снова начала
звонить, дозвонилась наконец до Прасковьи Петровны, она мне сказала, что отец в
больнице. Пять часов я сидела в аэропорту в Ташкенте, плакала, в общем, это был
ужас. Когда меня встретили в нашем аэропорту, я по лицам поняла, что все.
Квартиру на
улице Максима Горького отец получил для Прасковьи Петровны, отдав в
государственное пользование пресновский дом, в котором сначала была
музыкальная школа. Он уже не мог сам часто приезжать в Пресновку, беспокоился
за Прасковью Петровну. И очень часто приезжал к нам, почти каждый день, боялся
за нее. Она пережила отца на четыре года и умерла второго мая.
У отца с
Прасковьей Петровной были особые отношения. Это касалось и его работы. Она
вела русскую литературу в старших классах, и он много консультировался с нею в
русском языке. И в Пресновке, и когда мы уже жили в Алма-Ате, он советовался с
нею, часто звонил. В детстве к взрослым разговорам меня особенно не подпускали.
Но моя спальня была рядом с маленькой столовой, где отец с Прасковьей Петровной
часто сидели, уложив меня спать. И я много разговоров слышала о литературе, о
том, как она преподается в школе, чем отец был очень недоволен. Это было время,
когда на уроке все произведения разбирались, сводились к образам героев,
например, образ Онегина — лишнего человека. И он говорил Прасковье Петровне:
«Ну как вы можете забивать этим голову детям?»
...Много
можно рассказывать, например, как отец работал. Вставал он очень рано, шел
купаться на пресновское озеро, на берегу которого стоял наш дом. Пока он
купался, я должна была во второй половине дома, где были его кабинет и большая
столовая, вымыть пол. Поработав, он выходил, у нас был гамак, он ложился в
него, отдыхал. Категорически запрещал что-либо трогать на столе, возмущался,
когда Прасковья Петровна, подходя к телефону, там что-то случайно сдвигала. Зимой,
когда отец приезжал, тоже ходили мы с ним на озеро, там были крутые такие
склоны, он садился на санки, я становилась сзади, потом на хорошем разгоне он
поводил плечами — я падала, он докатывался чуть не до середины озера, оставлял
там санки и говорил мне — беги. А так как это было ночью, а дом наш стоял на
краю Пресновки, и волки захаживали, я очень боялась. А он стоял на горе и
говорил — беги, беги...
...А в
пресновский дом я попала, потому что в войну в Москве очень голодно было.
Прасковья Петровна рассказывала, что, когда меня привезли, я крошечки со стола
собирала. Я помню, как строился новый дом, ставший музеем, правда, не знаю, что
сейчас с ним, открыт ли он, есть ли там что-то. Помню, десять лет назад были
мероприятия его памяти, я поехала одна, меня не пускали: вы куда? Да я — домой.
Жалко будет, если все пропадет. Ведь пресновский дом связан и с классиками
казахской литературы — в нем часто бывал Габит Мусрепов, Сабит Му-канов со
своей красавицей женой и детьми заезжал сначала к нам, а потом уж ехал к себе.
Все они уроженцы Северного Казахстана. И фигурируют в «Пресновских страницах»
у отца как Сабитка и Габитка, с которыми он в детстве играл в «бабки».
...Свой
день рождения он никогда не помнил. Только благодаря Прасковье Петровне
отмечали, она ему напоминала. Я рада, что павлодарский музей собрался сделать
фильм об отце, и передаю в него книги, вырезки из газет, фотографии. Пусть
будет память.
Геннадий ТОЛМАЧЕВ, писатель:
«ПРИ ШУХОВЕ «ПРОСТОР» СТАЛ ЖУРНАЛОМ-СОБЫТИЕМ»
Я считаю,
что мне в жизни крупно повезло, что я повстречался, а потом и подружился с Иваном
Петровичем Шуховым. Удивительным человеком. Наверное, за всю историю Казахстана
он самый яркий, самый талантливый русский писатель. «Горькая линия»,
«Ненависть», «Пресновские страницы», «Дни и ночи Америки» — все очень талантливо
написано: от романов и повестей до очерков и эссе, замечательный слог у него
был. Не случайно Горький сравнивал в свое время Ивана Петровича с Шолоховым.
Такая вот глыба рождена была нашей казахстанской землей,
...Как
сейчас вижу его перед собой. Сидим мы у него дома, Иван Петрович, Алексей
Белянинов и я. Иван Петрович играет на пианино. Крестьянские его пальцы бегают
по этим черно-белым клавишам, а Белянинов поет какой-то романс из репертуара
Вадима Козина таким надтреснутым голосом. Эта сцена цепко возникает в моей
памяти,
Но,
наверное, надо сказать и о том, что такого главного редактора. как Иван
Петрович, не было больше в «Просторе», хотя и мне пришлось в свое время
возглавлять этот журнал. Я могу сказать, что при нем это был журнал-событие. Он
печатал там Цветаеву, Ахматову. Платонова, те имена, которые не хотели
пропускать московские журналы. Я позже процитирую письмо, там как раз об
этомтоворится. Освободили Ивана Петровича по удивительной для сегодняшнего дня
причине — за то, что он напечатал «День Шакала». Прочитал это Суслов, он в ПК
командовал всей идеологией страны, от него и поступил приказ немедленно снять
Шухова. Оказывается, в этом детективе расписано чуть ли не по минутам
покушение на де Голля, а, соответственно, это может быть спроецировано и на
Леонида Ильича Брежнева, который в скором времени собирался посетить Алма-Ату и
Казахстан. Конечно, от такой несправедливости Иван Петрович много переживал Но
все проходит.
...Но,
конечно же, Ивана Петровича нужно было слушать. Речь его была красочно уснащена
старинными словами, типа «ярманка», любил он эти слова. И когда читаешь,
перечитываешь прозу Шухова, просто поражаешься, откуда такой громадный лексикон
у человека и как умело он достает самые нужные, самые светлые, самые красивые
слова из нашего «великого и могучего».
Вспоминается
еще случай. Мы с Олжасом Сулейменовым пошли в Дом правительства, где Олжасу
вручали Государственную премию. Получает он эту премию и вдруг говорит: «Я
отдаю премию в Фонд погибших во Вьетнаме». Тогда шла война американцев против
Вьетнама. И вот он передал в фонд Вьетнама Госпремию, а до этого ни слова мне о
своем намерении не говорил. Выходим мы на улицу, я говорю: «Нале бы обмыть
премию, хоть ты ее и отдал. В руках подержал и отдал*. Он говорит: «Ну я не
знаю, у меня только рубль, на рубль не разгуляешься. Давай пойдем в
«Каламгер», там свои люди», Заходим и видим: сидит Иван Петрович Шухов, сидят
Алексей Белянинов, Морис Симашко. Юрий Герт, Ростислав Петров. Сидят и
поднимают бокалы. Увидели нас. Иван Петрович сразу:
— О! Вот они, явились! А мы уж думали, вы там где-нибудь
на банкете фигурируете. А вы здесь.
Ну подходим. А Олжас чувствовал некоторую неловкость.
Потому что на Госпремию выдвигались два человека: Шухов и Сулейменов. а премию
присудили Олжасу. И, тем не менее, Олжас спрашивает: «По какому поводу идет у
вас гульбище-то?». Иван Петрович говорит Бе-лянинову: «Леша, скажи». Ну Алексей
и говорит: «Мы обмываем твою премию, Олжас. От чистого сердца».
На следующий год Ивану Петровичу Шухову вручили
Государственную премию, и помню, Олжас, сократив свою командировку, прилетел 5
этот день в Алма-Ату, накрыл стол в этом же «Каламгере», пригласи" Ивана
Петровича и сказал: «За вашу премию, от чистого сердца».
Илья Иванович ШУХОВ:
«НЕ ПОРАСТЕТ ТРАВОЙ ЗАБВЕНИЯ»
...Уже
после внезапной кончины отца стал я узнавать поразительные факты его биографии.
Оказывается, он мог разделить участь Павла Васильева, потому что проклятые
тридцатые нависали мечом над каждым заметным творческим явлением. А они были
молоды, энергичны и очень заметны уже в стране. Многие вот за эту свою
заметность, за эту свою крупность поплатились жизнью. Молодая удаль, какая-то
бесшабашность и в творчестве, и в жизни, часто выход за общепринятые рамки
оборачивались трагедией для этих людей.
В 1936 году
недоброжелатели, завистники, которых всегда хватает, решили расправиться с
Шуховым. Слава его была в самом зените, и хотя внешне он был на первый взгляд
фигурой непрезентабельной, внутренне — крупной, масштабной личностью, и тоже
застил кому-то свет. Случай представился, когда после женитьбы в Москве он увез
молодую жену из известной журналистской семьи к себе в Пресновку, где семейная
жизнь молодых не заладилась, более того, отяготилась смертью ребенка. Я нашел
потом статью в «Комсомольской правде» под псевдонимом В. В., где его обвиняли в
бытовой распущенности и по следам которой на отца завели уголовное.
...А спас
отца Сталин. Лично Сталин, который знал Шухова как писателя, в кабинете
которого стояли шуховские романы. Бровман рассказал мне, как в очередной
отцовский приезд в Москву он застал его в гостинице в совершенно угнетенном
состоянии духа: «Что с вами, Иван Петрович? Как вы себя чувствуете?». Шухов
ответил: «Как можно себя чувствовать на краю гибели? Над пропастью?». И тогда
Бровман сказал отцу, что его может выручить только письмо Сталину. Они сели и
вместе написали это письмо, которое опустили в специальный ящик для писем
Сталину в Кремлевской стене. Прошло буквально дня три-четыре, Ставский позвонил
Бровману, справился: «Ну как там Иван Петрович? Не нуждается ли в чем?».
Уже в годы
войны был вызван в Москву, к Сталину, тогдашний секретарь ЦК партии Казахстана
Скворцов. Шла война, стране требовался каучук, а сырьем для каучука служил
коксагыз, это сейчас забытое почти растение выращивали в Казахстане. И Сталин
вел со Скворцовым об этом деловой разговор, о площадях посевов и прочем. И
когда после окончания разговора Скворцов пошел к выходу в этом длиннющем сталинском
кабинете, тот его окликнул: «Товарищ Скворцов, вы знаете, у вас в Казахстане
живет писатель Иван Шухов?» — «Да, конечно, живет, работает». Сталин и говорит:
«Вы там внимательно к нему отнеситесь. Это хороший писатель». И при этих
словах, говорят, он подошел к полке, взял с нее книгу с закладкой и прочитал
из нее несколько строк.
//Казахстанская правда.-2006г.-4августа
