Из путевого дневника. В Америке.

Иван Шухов

Ярким, памятным событием в жизни видного советского писателя Ивана Петровича Шухова (1906 — /.977) была его поездка в США в соста­ве группы советских литераторов и журналистов летом W50 года. По­ездка оставила заметный след в творчестве И. П. Шухова: ей обязана своим появлением его книга «Дни и ночи Америки».

В архиве писателя сохранился путевой дневник, который он вел во время путешествия за океан. Хотя записи делались па ходу — в гостинице, в автомобиле, в самолете.— они, как и все, что выходи­ло из-под его пера, отмечены художественным своеобразием, отчетливо передают особенности мировосприятия автора. Предлагаем вниманию читателей записи из путевого дневника И. 11. Шухова.

Публикуется впервые.

В АМЕРИКЕ

ИЗ ПУТЕВОГО ДНЕВНИКА

Нью-Йорк. 11 авг. 59. 3 ч. дня по нью-йоркскому врем.

Вылетев из Москвы 10 авг. в 9 ч. 55 м. москов. врем., взяли курс на Ригу, Стокгольм, Копенгаген, Брюссель, Таким образом под крыльями нашего самолета ТУ-104 протекли, пролетели земли трех государств — Швеции, Дании, Бельгии. День был погожий, солнечный, яркий, и с борта самолета хорошо были видны фиорды Норвегии, крыши и готические соборы Стокгольма, знаменитые мельницы Дании, поля и леса Бельгии.

В 1 ч. 40 м. москов. врем, приземлились на Брюссельском аэродроме, и я впервые в моей жизни оказался за рубежом моей Родины. О том, какое ощущение испытал я, вступая на землю чужой страны, иного мира, сейчас не расскажешь.

Поразило здание Брюссельского аэро­порта. Оно поистине великолепно, неожи­данно-оригинально по своей конструкции, по архитектурному решению, по изяществу, по отделке — воплощению модернизма. Внутри здания — необыкновенно простор­но, уютно, светло.

Весьма любезные таможенные чиновни­ки — разбитные ребята в красивой военной форме, очень четко и быстро оформили наши паспорта, дав визы на право въезда в город — столицу Бельгии.

Еще более любезен с нами был мистер Артур Сименс — представитель знамени­той во всем мире авиакомпании САБЕНА. Это был — по внешнему облику, по по­вадкам — типичный, в нашем понимании, американский бизнесмен. Галстук — бабоч­кой. Не шибко шикарный черный костюм. Манишка. Кольца на пальцах.

Очень обрадовала встреча в аэропорту с нашим послом в Люксембурге Г. И. Мель­ником— душевным русским мужиком. Он возвращался в Люксембург из Брюсселя на автомобиле и, узнав о нашем прилете, примчался в аэропорт, чтобы угостить нас знаменитым датским пивом. Так как я пива не пью, то гарсону было велено подать мне черный кофе.

О, что это за брюссельский кофе!

{Об этом тоже подробнее стоит вспом­нить не раз потом).

Затем — роскошный завтрак в ресторане аэропорта, данный в нашу честь пред. САБЕНЫ м-м Сименсом.

Холодная вода. Апельсинный сок. Салат. Бифштексы. Французское шампанское. Не­повторимый бельгийский (европейский) ко­фе, сваренный гарсонами у нас на глазах. (Об этом обряде кофеварения в Европе — тоже надо подробно рассказать потом).

После завтрака поездка в город.

Брюссель поразил меня древностью своих готических дворцов, соборов, зданий. Необычайной красочностью, обилием пар­ков, скверов, прудов, цветников, бульваров.

Роскошные витрины пустынных — без покупателей — магазинов. Поэтическая прелесть необыкновенно уютных кафе, лавочек знаменитого на весь мир бельгий­ского кружева. Королевская площадь. Ко­ролевский парк. Королевские дворцы 1697 г. Образ рыцаря — медной фигуры — святыни бельгийцев, замученного фламан­дцами. Бельгийские женщины, целующие обнаженную грудь рыцаря, по поверью прикосновение губами к его любой части тела исцеляет их от бесплодия...

Но и о Брюсселе — потом, позднее, потом!

Не могу, не в силах только воздержаться от восхищения перед изумительной красо­той ночного аэропорта бельгийской столи­цы— она воистину потрясающа! Стеклян­ные стены и огромный, прозрачный купол, залитый трепетным светом электрических бликов дневного света — это чудо!

После поездки по Брюсселю в открытых автомобилях, мы завтракали в Доме прессы по приглашению Союза журналистов Бель­гии. Опять — салаты, лимонный сок, виски с содовой водой, кока-кола, кофе.

Но и о Доме прессы, и о бельгийских коллегах, о королеве Елизавете, обо всем этом — тоже потом, потом.

С вечера — в канун нашего вылета за океан над Брюсселем разразился ливень, и я суеверно подумал о том, что это — к счастливой нашей далекой дороге. В поса­дочном талоне, выданном мне на самолет САБЕНЫ, значился тринадцатый номер — номер моего места в самолете, и я опять подумал, что и это тоже — хорошо, к до­бру. 13 — моя счастливая цифра!..

В 1 ч. 15 м. москов. врем.— это уже в ночь на 11 авг.— мы заняли свои места на борту «Сабены» и в 1 ч. 25 мин., оторвавшись от бельгийской земли, поднялись в воздух, взяв курс на Америку — через ночной Атлантический океан.

Летели всю ночь во мгле, при ливне. Никому не спалось. Всех угнетал инструк­таж второго пилота, данный нам, как только мы поднялись в воздух, как нам спасаться при помощи поясов и резиновых надувных лодок от гибели, от акул, в случае нашей вынужденной посадки среди Атлантическо­го океана...

Но и об этом — опять потом!

Рассвет нас настиг над океаном. Это было тоже фантастически-потрясающее зрели­ще — восход солнца над пепельно-мгли­стым, зыбким, как бескрайние зимние наши степи, океаном. Не отрываясь от окна, я, наконец, различил вдали смутную полосу на горизонте — это на 13-м часу беспоса­дочного нашего перелета! И тут я, на­верное, как Христофор Колумб, скорее почувствовал, чем увидел, что это была земля!

Берег. Берег!

Земля. Земля!

Это была — Канада. Через тринадцать часов после вылета из Брюсселя мы при­землились в Монреале — огромном прио-кеанском городе Канады, которым любова­лись только с борта нашей воздушной каравеллы.

Трогательно, пейзаж Канады удивительно напоминает наши западносибирские, севе­роказахстанские места с их степями и пере­лесками. Подробнее об этом — тоже по­том.

В Монреаль прилетели хмурым дождли­вым утром. Снова — таможние формальности. Снова — черный кофе, сандвичи. Часовой отдых. И старт — в Нью-Йорк! Ровно через 1 ч. 30 м. мы приземлились на бетонном поле Нью-йоркского аэродро­ма.

Нью-Йорк. 12 авг. 59.

Трудно, почти немыслимо, невозможно писать о первых своих впечатлениях с ходу, тотчас же, и тем более — о Нью-Йорке. Во-первых, все кажется нереальным, фантасти­ческим, маловероятным. Вчера утром — в Москве. Сегодня — в Америке, в Нью-Йорке, который всю жизнь жил в твоем воображении, как и вся, впрочем, Амери­ка — как нечто потустороннее, маловеро­ятное, полуреальное, умозрительное. А ночной перелет на край света через океан?!

Но все же мы — в Америке, это — факт! Огромное — из стекла и стали — здание аэровокзала. Просторно. Чисто. Строго. Встреча с товарищами-земляками из наше­го посольства, из ООН. Таможенный до­смотр нашего багажа. Все — строго-дело­вито. Четко. Быстро. Полисмены — один к одному — здоровенные мужики-атлеты. Один такой атлет, обнаружив в моем чемодане апельсин — дар компании «Сабе-на» к завтраку на борту самолета, изымает его. Фрукты ввозить в Штаты нельзя. Водку? Это — пожалуйста, можно. И то слава богу! Досмотр проходит благополучно. Офор­мление заграничных наших паспортов — тоже.

Поданы четыре автомобиля — роскош­ные черные «кадиллаки», и вот мы помча­лись по широкой, не менее роскошной, железобетонной автостраде туда, в зной­ную дымку жаркого августовского дня — к Нью-Йорку.

Летим по Америке.

Ни Горький, ни Есенин, ни Маяковский с этой стороны в Нью-Йорк не въезжали — все они ехали пароходами, и Нью-Йорк возникал перед ними со стороны Гудзона, ошеломляя их хаосом небоскребов, как бы поднимавшихся прямо из пучин океана. Мы увидели гигантский город с воздуха, облетев его дважды по кругу, заходя на посадку. Это — во-первых. Во-вторых, вместо небоскребов мы, вступив на амери­канскую землю, увидели обыкновенную, немногоэтажную Америку. И по дороге (автострадной) в Нью-Йорк меня поразило ощущение необыкновенной масштабности, простора, размаха, торжественности. Это был новый для Нью-Йорка район — пред­местье, возникшее здесь, обжитое в тече­ние последнего двадцатилетия. Здесь ни скученности, ни тесноты меж кварталами. Ни небоскребных ущелий, которые увидели мы позднее в самом Нью-Йорке, в Манхат-тене, на Уолл-стрите, Бродвее.

Сразу же — еще с воздуха — поразило изобилие автомобилей. На земле их количе­ство — разнокрасочное — просто    ошело-

мило. Они похожи на табуны коров, сгруженные в загоны, эти стоянки авто рабочих, работающих на окрестных заводах и фабриках, в пригородах Нью-Йорка. Не говорю уже о потоке их по автострадам с двусторонним движением.

Но и об автомобильном движении в Аме­рике — потом.

После стремительного получасового ав­топробега по нью-йоркским предместьям (мимо строящейся близ дороги новой тюрьмы) мы влетели в тоннель, проло­женный под Гудзоном, а вырвавшись из него, сразу же оказались на Манхаттене, в Нью-Йорке. Й тут опять сразу ничего толкового не скажешь сгоряча о первых своих впечатлениях от небоскребов, от потока машин, от толпы, от реклам, от неправдоподобной пестроты и яркости кра­сок...

Отель наш — отель первого класса, но не высшего, в самом центре Нью-Йорка на Бродвее — угол 37 стрит. Это небоскреб в 45 этажей. Называется он — «Говернор Клинтон». Мой номер 2444 — на 24 этаже.

Дежурных, как в московских гостиницах, тут нет и в помине, Все служанки и слуги — негры. Номера — не по русскому разма­ху — невелики. Конденсированный воздух. Образцовый, но тоже весьма компактный санузел. Телевизор (огромный экран. 9 про­грамм. Передачи почти круглые сутки). Постельное белье, полотенца меняются каждый день. Но за каждую малейшую дополнительную услугу — деньги, деньги и деньги.

Обо всем этом — тоже потом.

Не успели помыться, опомниться, как — прием у мистера Сульцбергера, главного редактора «Нью-Йорк тайме»,

НЬЮ-ЙОРК.

15 авг. 59.

8 ч. Поездка на пароходе вокруг Нью-Йорка—центральной   части—по   заливу.

Пляж на 3 милл. человек,

Улица бродяг рядом с улицей миллионе­ров — 5-й авеню.

Автомобили с конденс. воздухом в 16 000 долларов.

Ночлежки на улицах бродяг за 20 ц.

Случай на Бродвее в ночь на 14 авг. во время нашей прогулки (убитый посреди улицы. Равнодушие прохожих),

15.8.59.

Дорога из Нью-Йорка в Филадельфию. Болота под Нью-Йорком. Дорога в лесах. г. Принстон.

Принстонский университет.

Характерная архитектура университет­ских построек — зданий, увитых плющом. Коттеджи (говорят, типичные английские). Газоны в парках с подстриженной трав­кой — опять-таки по английскому вкусу и образцу.

После Нью-Йорка с его адским грохотом, угрожающим   ревом   полицейских   и   по­жарных   машин,   с   пылающей   жаровней бездонных каменных колодцев — здесь, в тихом предместье — эдем, рай. Унив. основан в 1757 г. Носау холл — 1757 г. Вестибюль.

Мемор.   доски   с   именами   студентов выпускников у-та. Зал ученого совета. Портреты президента у-та. Старинные дубовые столы. Здесь в 1883 г. заседал Конгресс США и тогдашний презид. США Вашингтон отпу­стил деньги на стр-во (расширение) у-та. Жезл — дар   университету   от   жителей Принстона.

Эдуард Дафилд — президент с 32— 33 г. (похож на Н. Хрущева).

Библиотека (1948 г.)  1 милл. 600 т. книг. Историческ. Философ.

Европейские языки. Европейская литера­тура.

Унив. содержится на частные средства — пожертвования. Из них — половина из пла­ты студентов.

Плата за обучение — питание, помеще­ния, учение — 2000 долл.

Платят не все — 60%. Остальные платят за учебу. Но в редких случаях — ничего не платят. (Очень в редких). Степень нуждае­мости студентов определяется Советом у-та.

В 3 раза больше желающих, чем можно принять.

Этот у-т окончили: Джон Фостер Даллес. Обед в ресторане «Мессо инн» (арбузы и дыни в сиропе шариками).

Дома  на  прицепах  в  лесах.  Привозят, подключают к водопроводу, к электросети, и — дача в 150 милях от Нью-Йорка, Дороги, дороги!!! Налоги (подорожные).

Железобетонные на металлической сет­ке, положенной на грунт. Леса, Поля фермеров. Много кукурузы. Деревня.

Фермерские коттеджи — в лесу — сказ­ка.

(Ни одного забора).

Вспомнилась далекая родная наша Рос­сия, дачи Подмосковья, провинциальные городки, глухие заборы, надписи: «Во дворе злая собака!»

Грузовик с корзинами помидор, сло­женных— без веревок—пирамидой, идет 35 миль в час, и хоть бы что!

Фермы по бокам автострады, и к каждой ферме — асфальтированная дорога. Кладбища машин.

Ферма.

Мистер Сибрук (87 лет).

После 50 лет работы купил 50 акров земли. В 1912 г. ферма перешла к сыну, который увеличил ферму до 250 акров. В 1919 г.— 2000 акров, В 1926 г. поехал в СССР, торговал тракторами. В 28 г. снова купил эту ферму. Выращивали овощи для нью-йоркского рынка.

Управ, фермой мистер (...) с 1934 г.

Сейчас — 20 000 акров. Кроме этого они скупают продукцию у 250 мелких окре­стных фермеров по контракту, заключае­мому 1 марта.

Скупают по цене не ниже двух долларов за 52 кг.

Основной продукт — картошка, три сорта бобов, шпинат, английский горошек, Брок-ли-капуста.

300 постоянных сельхозрабочих — круг­лый год. 1 тысяча — сезонных рабочих. У некоторых сезонных рабочих свои доми­ки. Заработок— 1,75 долл. в час. Работают 3000 часов в год. Это—постоянные, се­зонные— около 2 тыс. в год. За 4 месяца (нерабочих) получают компенсацию. Се­зонные — неквалиф. рабочие получают по 1,5 долл. в час. Размер пенсии сезонным рабочим — 35 долларов в неделю из стра-ховоч. госфонда безработных.

Стоимость  земли — 500 долларов  акр.

Ферма продает в год на 35 милл. долларов.

Чистая  прибыль — 500 000  руб.   в   год.

Основной капитал — 20 млн., вложенных (без земли) в орудия производ., в здания.

Управ, фермой получает 2 000 долл. в месяц.

20% — японцев.

20 — негров.

Много перемещенных лиц.

В офисе — 200 чел.

Домик-квартира 60 долл. в месяц.

Таких домов около 200.

Фирма — «Сибрук».

У каждого рабочего — машина.

У некоторых — по две-три.

В офисе — это не только конторские рабочие (их очень немного), но и агенты по продаже продукции.

(Видел в Нью-Йорке ранним утром одного голубя на 37 стрит — у подъезда нашего отеля «Говернор Клинтон»).

(По дороге из Нью-Йорка в Филадель­фию — леса. Коттеджи фермеров. Маши­ны. Поля кукурузы. Но — ни одной живой души. Все вокруг будто вымерло).

(Полисмены — гвардия. Пулеметные лен­ты патронов от парабеллумов. Резиновые дубинки).

Маленькая ферма. Выращивает бобы. Продает все «Сибруку». Рабочие из Порто-Рико. Работают — 1 доллар в час. В дожд­ливую погоду ничего не получают. Гаранти­рованных 40 долларов в неделю.

Дома итальянских эмигрантов, отцы кото­рых переселились в Америку.

Видели дом фермера, точно такой, какой показывают на американской выставке в Москве.

Я — инженер. Работал в Нью-Йорке. Но я вырос в деревне, и меня потянуло на ферму. Мой сын тоже учится в с/х коллед­же. Здесь работают люди, любящие де­ревню.

(С двух третьих всей нашей площади мы снимаем двойной урожай в году).

Домик рабочего с гаражом — 10 тысяч долларов. Может выплачивать в рассрочку 20 лет.

На территории фермы — 30 тысяч чело­век. Выращивают сахарную кукурузу по 4 тонны с акра. (Эта кукуруза подается к столу).

—   Один человек при современной меха­
низации   может   обработать   2000   акров
пшеницы.

—   Сеян  был  шпинат,   затем — сладкая
кукуруза. Сейчас — рожь, которую запашут
осенью,  не убирая ее на зерно.  Весной
здесь посеют овощи. Такова система удоб­
рения почвы.

Доходы мелких ферм систематически падают. (См. брошюру фирмы «Сибрук»).

Дорога — ни одного пересечения от Нью-Йорка до Филадельфии. Поперечные автострады   проходят   под  автострадами.

От Нью-Йорка до Филадельфии 105 миль.

Филадельфия.

5 ч. 30 м. нью-йоркск. врем. Отель «Вениамин Франклин».

Отель высшего разряда. Лучше нью-йоркского «Говернор Клинтон». Мой номер на 14 этаже — 1416. Сервис — идеальный. Работает эркондишен. Чистота изумитель­ная. В ванной — стаканы в целлофане. Зачем-то 5 полотенец. Самое большое — похожее на белый ковер — знаю уже по нью-йоркскому «Говернор Клинтону» — под ноги. Одно — для ванны, одно — для утирки, с двумя остальными — ума не приложу — что делать.

Принял свой холодный душ, и — к обеду.

Ресторан — черт знает, что такое. Крес­ла, обтянутые кремовым сафьяном. Огром­ный зал пуст. Слуги, как и в Брюсселе, в черных витых погонах на белых кителях.

Меню — изысканное. Одно без измене­ний — чудесная вода со льдом, к которой за эти дни все мы успели так привыкнуть. Потом — фрукты: свежие абрикосы, ви­ноград, еще что-то совсем неведомое. Непременный апельсиновый сок. Потом — жареная ветчина с ... ананасом. Вкусно необыкновенно! В завершение всего — черный кофе или кофе-гляссе. Виски с со­довой водой. Венец королевского обеда — мороженое.

Жени наши, Жени!¹ . Пишу я все это в 12 ч. ночи по нью-йоркскому времени, а у вас сейчас уже 10 ч. утра, и вы, наверно. проснулись, гадая о том, где мы сейчас? А мь\, вволю набродившись с нашими спут-

никами по залитой огнями реклам Фила­дельфии, едва доплелись до нашего фе­шенебельного отеля, приняли свой сту-деный душ, выстирали в буржуйской ванной свой носовой фантик с носками и сели за свои записки.

Всего не запишешь. Да и времени для этого нет. Устаем за день от впечат­лений ошеломляющих, броских, ярких, как заросшие собаки.

Вы говорили, что мы будем рассказы­вать вам об Америке всю зиму. А нам ка­жется, что рассказов хватит на целую боль­шую жизнь — так много увидено неожидан­ного, поразительного, далекого от былого полуреального, наивного, смутного пред­ставления нашего об этой, во многом про­тиворечивой, во многом неприемлемой нами, но во многом и удивительной, своеоб­разной, самобытной, неповторимой и уж, конечно, безумно богатой стране.

О многом надо бы записать еще. Но вставать завтра в 7 утра. В 8 ч.— завтрак. В 11 ч.— в путь, в Вашингтон.

Филадельфия. Отель «Вениамин Фран­клин». 1 5.8.59. 1 2 ч. 20 м. по нью-йоркскому врем.

(Пишущая машинка на улице. Подходи и печатай на пробу — это в Нью-Йорке на 5 авеню).

(15.8.59. 18 ч. нью-йоркского времени. Подъем—с пересадкой на 3-х скоростных лифтах — на  крышу  Эмпайр  Стейт   Бил-

Динг).

16.8.59. В поезде — по дороге в Ва­шингтон. Сервис. Ледяная вода в вагоне в бумажных стаканчиках.

Сегодняшний случай за завтраком в отеле «Вениамин Франклин» с бутылкой «Сто­личной», которую вынес к столу Давид. Гарсон отказался открыть нам ее, т. к. было воскресенье и шла обедня — до 1 ч дня пить грешно!

«Почему железнодорожные компании Америки должны платить налоги, а авиа­компании, как и владельцы автострад, нет? Ведь это ведет к вытеснению железнодо­рожного транспорта из национальной жизни США и к повышению проездного тарифа, ложащегося тяжелым бременем на граж­дан нашей страны». Плакат на вокзале в Фи­ладельфии.

Филадельфия. Вокзал. 16.8.59. 10 ч. утра нью-йоркского времени.

(Столовая на ферме. Голые скучные столы. Голые стены. Скука. Зной на улице. Управл. в трусах хаки — классический об­лик англичанина-колонизатора).

Американцы — в вагоне. Едут молча. Все — как воды в рот набрали. Каждый — сам по себе. Никому ни до кого нет никакого дела.

Пейзаж за окнами вагона, как где-нибудь в   Приокской   низменности,   за   Окой,   на Мещере — густые лиственные леса с луго­винами и полянами. Только стандартна е домики фермеров да потоки разноцветье т машин по автострадам в лесных просветах напоминают, что мы не в родной России г за океаном — в Америке!

(В  поезде  Филадельфия — Вашингтон).

Балтимор. (Остановка — 15 минут).

Город с прямыми улицами. Много зеле­ни. Привокзальные пригородные стандар­тные, похожие на старые вагоны, дома городской бедноты. Влажность воздуха от близости океана неимоверная — сорочку хоть выжми после пятиминутного пребыва­ния вне вагона (с кондицией) — на дебарка­дере Балтиморского вокзала.

Разговор с дамой-американкой и двумя ее сыновьями, семейством, следовавшим на свадьбу в Балтимор из Филадельфии. Зара­зительный — до слез — хохот здоровых, розовощеких, упитанных мальчишек.

— О, я больше всего на свете люблю свою Америку и никуда из нее не поеду ни на один день!—заявила пышная блондинка в розовом кружевном платье, отвечая на наш вопрос,— хотела ли бы она поехать

Б РОССИЮ?

17 авг. 59 г. Вашингтон.

В Вашингтон мы прибыли вчера — 16 авг. в 13 ч. по нью-йоркскому времени — поездом из Филадельфии, после ночевки в воистину королевском отеле «Вениамин Франклин». У меня был изумительный номер с непременным современным серви­сом Америки — эркондишеном.

Днем, после завтрака в отеле «Коммо­дор»,— прогулка в автомобилях по горо­ду— он прекрасен. Если Нью-Йорк по­давляет, Вашингтон пленит строгой своей планировкой, монументальными зданиями департаментов, обилием зелени — скверов и парков, многочисленными памятниками, монументами, мавзолеями бывшим выдаю­щимся президентам, государственным дея­телям, генералам, полководцам Америки.

Бродили вокруг Белого дома. Был вос­кресный день, и национальный флаг на флагштоке над крышей дома был чуть приспущен, что говорило о том, что прези­дента в доме не было. Айк, как нам сказали, отдыхал в этот день, как и все американцы, на своей загородной ферме.

Поднимались (лифтом) на трехугольный пятисотфутовый монумент — памятник Ва­шингтону, с вершины которого отлично видна красочная панорама утопающего в садах, бульварах и парках города — столицы Америки, по архитектурному обли­ку, по планировке близкому к лучшим городам Европы — столицам мира.

Обед при свечах.

Еще в Нью-Йорке мы выразили желание познакомиться с образом жизни т. н. сред­него американца. Нам долго не давали никакого определенного ответа. С ответом.

как дали нам понять, тянул госдепартамент. Но вот не успели мы выйти из вагона на Вашингтонском вокзале, как нас тотчас же окружила группа молодых людей, отлично говоривших по-русски. Они назвались пред­ставителями Америкен экспресс компани. Но мы знали, кто они были на самом деле.

После завтрака в отеле «Коммодор» и прогулки по столице мы были приглашены одним из наших американских спутников к нему на обед, в загородный дом-дачу, где, по его словам, он живет круглый год со своей маленькой семьей (у него двое очаровательных маленьких детей. Это в 25 милях от Вашингтона).

К 7 ч. вечера были поданы автомобили, и мы помчались по полупустынным, а от этого втройне прекрасным улицам Вашин­гтона за город.

Дорога, как всюду в Америке, вне сравнений. По обеим сторонам — чудесный лиственный лес, пруды, озера. Велико­лепные, необыкновенно уютные с виду дачки-коттеджи. И—ни одного забора! Впрочем, проехав сотни миль на автомоби­лях, мы так и не видели ни одного забора ни в придорожных местечках, ни в окрестных американских деревеньках, ни на фермах, ни на пригородных дачах. Это была безза­борная Америка.

Дом м-ра (...) с мезонином, деревянный. Из двух комнат и кухни с ванной внизу и 2-х — спальни и детской — вверху. Камин. Чисто, Уютно. Ничего лишнего, броского в обстановке, в мебели.

Пришли гости—соседи. Это были двое молодых адвокатов, одному из которых всего 25 лет, а он уже три с половиной года работает по окончании Принстонского у-та, который мы имели удовольствие посетить по  пути  из  Нью-Йорка  в  Филадельфию.

(Разговор об американской лит-ре. «Не читал. Не читаю. Дороги книги».)

Церемониальный обед при свечах. 6 све­чей в двух маленьких подсвечниках. Среди двух белых стеариновых свечей — одна вишнево-красная. Красиво!

Ледяная вода.

Виски с содовой.

Апельсиновый сок.

Жареные орехи.

Ветчина.

Сдобная булка.

Кофе — черный, конечно.

Хлеба — ни кусочка. Тоскливо мне было шибко грызть жареные орешки под неисто­вое верещание цикад в ночном лесу, вспоминать о далекой, милой сердцу роди­не, о черством кусочке калачика, испе­ченного на поду в русской печке,..

О посещении этого загородного коттед­жа, о его гостеприимных хозяевах лучше написать поподробнее не сейчас, не здесь. Впрочем, все было мило, и мы искренне остались довольны приемом наших хозя­ев — «средних американцев».

Воротясь в наш отель во втором часу полуночи, я с наслаждением догрыз сухую краюшку украинской булки, захваченной из Москвы, запив ее студеной сырой водой!

Утром 17 авг. после завтрака в отеле посетили Национальную художеств, гале­рею Америки, построенную в 1941 г. архи­миллионером Меллоном.

Здание галереи — превосходное. Вер­хний вестибюль — круглый зал с колоннами черного мрамора, с фонтаном посредине. Хорош зимний сад. В галерее собрано немало замечательных творений француз­ской, голландской живописи XIX века. Здесь в том числе и автопортрет Ван Гога. Все это — дары частных собраний, В экспо­зиции картин — почти никакой строгой системы. Директор галереи, с которым мы беседовали, показался нам не очень обра­зованным человеком, во всяком случае не большим знатоком истории живописи.

Но сервис и здесь чисто американский — чудо. Вместо наших экскурсоводов — ради-онаушничек с полупроводниковой батарей­кой на шнурочке. Подходишь к полотну, скажем, № 20 и слушаешь в наушничке негромкий, спокойный голос незримого гида, объясняющего историю создания ху­дожником этой картины, ее содержание, особенности худ. приемов, манеры письма, мастерства.

Поразила меня картина Сальвадора Да­ли — «Тайная вечеря» («Последний обед»— так перевел переводчик).

Это — сравнительно большое полотно с непривычной, неожиданной трактовкой внешнего облика Христа и всех его 12 уче­ников-апостолов. Сам Христос, в творче­ском представлении Сальвадора Дали, юноша со светлым, вдохновенным, оду­хотворенным лицом и ясным, полным всепрощающего света взглядом широко открытых, доверительно поднятых к небу глаз. Он сидит за длинным столом в окру­жении своих апостолов, обреченно уро­нивших голову на столешницу. С изумитель­ной живописной техникой выписаны грубые складки их темных одежд. Они не смеют поднять поруганно склоненных голов, в страхе перед светлооким своим учителем поднять глаза на его одухотворенный об­лик.

Хлеб, разломленный Христом на две равные доли, лежит на голом столе, и вино в сосуде стоит перед ним. Апостолы уже, пригубив вина и вкусив хлеба, знают, что один из них сегодня предаст своего учите­ля. А он — не с ними уже. Неземной, отрешенный от них, он возносится к небу, и над прозрачным куполом трапезной мы видим уже его распростертые — как крылья — обнаженные мускулистые руки.

14 ч. 30 м. нью-йоркского времени.

Завтрак в национальном клубе прессы Америки, клубе, объединяющем 47 тысяч американских журналистов всех направлений,   из   них  2  тысячи  700  журналистов, живущих в Вашингтоне.

После представления президенту клуба м-ру Лоренджу и его коллегам-редакторам всех вашингтонских газет — виски с содо­вой водой, смирновская водка, кока-кола у стойки со слугой-негром. Закуска — лук, семга, помидоры. Все это — стоя.

Затем — к столу. Обед.

Ледяная вода.

Апельсиновый сок.

Ветчина с устрицами.

Бифштекс (Полусырое, кровяное мясо).

Ломоть роскошного арбуза на тарелке со льдом.

Черный кофе.

И снова — виски с содовой.

Для охотников — опять кока-кола.

Спич м-ра Лоренджа в нашу честь. Несколько лестных слов по адресу «но­веллиста мистера Шукова из прекрасного города Алма-Ата, где он, мистер Лорендж, имел удовольствие быть в 1956 г. проездом через Ср. Азию в Новосибирск».

Ол раит!

О кей!

Кстати, ежемесячный заработок вашин­гтонского корр. «Нью-Йорк тайме» м-ра Лоренджа 20 тысяч долларов!

За столом, во время обеда, зашел разговор о моих книгах. Переводчик, гово­ря о «Ненависти», перевел название так: «Я вас ненавижу».

Это вызвало взрыв хохота у наших хозяев-американцев, и один из них сказал:

— Я высоко расцениваю не только откровенность, искренность, но и чисто русскую национальную храбрость мистера Шукова, который опубликовал в России книгу с таким названием, не побоялся приехать к нам в Америку и не отказался от завтрака в кругу своих американских кол­лег!

Пришлось мне растолковать моим амери­канским коллегам политический смысл названия моего романа. Все стало на свое место.

Обед завершился посещением офиса м-ра Лоренджа, где нам были вручены членские билеты членов национального клуба прессы Америки за подписью прези­дента м-ра Лоренджа. Номера наших билетов были занесены в книгу (именную) членов клуба, и Лорендж, вручая нам билеты, сказал, что фотографии наши отныне будут висеть в клубе в ряду выдающихся гостей их страны, ставших членами их национального клуба.

Лестно!

19 авт. 59 г. Борт самолета «Юнайтед».

9 ч, 40 м. нью-йоркского врем.

На американском четырехмоторном са­молете «Юнайтед» поднялись в воздух с вашингтонского аэродрома (...) и легли курсом на Чикаго. Лету — 2 ч. 30 мин. Пишу на борту самолета. Внизу — лесные прогалины, серпантины автострад, фермы, возде­ланные поля Америки. Все — подернуто легкой дымкой погожего августовского дня — с утра не очень жаркого в знойном все прошлые дни, насыщенном влажными океанскими испарениями Вашингтоне.

Вчерашний день в американской столице начался у меня с необычайных приключе­ний. После завтрака в отеле «Коммодор» мы в 9 ч, утра должны были ехать в Белый дом. Я поднялся в свой номер на 4-м этаже сменить цветную рубашку на светлую, а когда спустился в холл — лобби по-американски, то автомобилей с моими спутниками у подъезда отеля уже не было — они уехали без меня и,как позднее выяснилось, заметили мое отсутствие толь­ко по приезде их к Белому дому.

Я был в отчаянии. Можно было, конечно, вернуться в свой номер и ждать возвраще­ния товарищей. Но было досадно не побывать в резиденции американских пре­зидентов. И я отважился, не зная языка, остановить такси — желто-черный автомо­биль со световым сигналом на крыше.

Остановив первую машину, я тщетно пытался объяснить беспомощным лепетани­ем негру-шоферу, что мне срочно — к 9 ч. 30 м. — ровно — надо попасть в Белый дом. Но негр, так и не поняв меня, ослепительно улыбнувшись мне и сверкнув белками, покатил прочь от меня. Такая же неудача постигла меня со вторым, третьим, четвертым такси. Наконец, остановив пятый автомобиль с шофером-американцем, я с жаром коротко отрапортовал ему:

—   Офис Айзенхауэр!

—   Резидейшн Айк?— спросил он меня.

—   Ол раит!— воскликнул я, влетая в за­
днюю кабину   с такой прытью, точно за
мной гнались гангстеры из Центрального
нью-йоркского парка.

—   О кей!— сказал шофер, и мы лихо
помчались по улицам Вашингтона к Белому
дому, хотя я и совершенно не был уверен
в том, что мчимся мы именно в офис Айка,
а не черт знает куда, может быть, на его
загородную ферму, где у него, говорят,
пасется около двух десятков коров...

Меня било в лихорадке. Зубки мои поцокивали, как у собаки в собачьем ящике, и я думал, что нет более удобного случая для агентов ФБР доставить меня, несчастно­го, из отеля «Коммодор» прямо в офис мистера Гувера, в лапы американской разведки.

О кей, Вани!

Тут, нащупав в кармане гаванскую сига­ру, которой одарил меня, в числе прочих моих спутников, накануне президент нацио­нального клуба прессы Америки мистер Лорендж, я решил притвориться архимил­лиардером и закурил сигару, беспечно развалясь, как подобает боссу и бизнесме­ну, в авто. Дымя дорогой сигарой, кашляя и чихая на весь Вашингтон от омерзительно­го   аромата  гаванского  табака,   я  косил глазки   по   сторонам   пролетавших   мимо улиц, и мне шибко захотелось домой.

Но вот американец-шофер, резко за­тормозив, остановил машину, и я понял, что налево от нас — через улицу — просвечи­вали сквозь зелень парка колонны Белого дома, уже знакомого мне со вчерашнего дня, когда мы, скитаясь по городу, подходи­ли к его ограде.

Рассчитавшись с шофером,— он взял с меня из моих 10 долларов, протянутых ему, 60 центов,— мы сказали друг другу «о кей!», и я бодро вошел в ворота Белого дома. Но тут меня тотчас же остановили двое красавцев полисменов в голубых рубашках с черными галстуками, с золоты­ми нашивками на рукавах, с парабеллумами на поясах, и мне опять стало грустно.

Дело в том, что при мне не было никаких документов, кроме международ, свиде­тельства о прививке оспы, Заграничные паспорта у нас отобрали люди из нашего посольства еще в Нью-Йорке для оформле-ния во французском посольстве в Вашингто­не виз для нашего въезда (на обратном пути) во Францию, в Париж.

И вот опять началось мое сложное объяснение с дворцовой охраной прези­дента Соединенных Штатов во дворе Бело­го дома. Активно жестикулируя, как папуас перед колонизаторами, я пытался втолко­вать красавцам полисменам, что меня ждут в Белом доме, если не сам Эйзенхауэр, то по крайней мере 9 моих спутников из Москвы,

— Москоу?! О!— воскликнул один из полисменов, и он тут же, сняв телефонную трубку в будке, коротко кому-то что-то доложил, и я понял — речь шла обо мне. Затем, положив трубку белого телефона, он сказал мне: «Ол раит, мистер!»— и тотчас же второй полисмен повел меня в Белый дом.

Все — коротко, деловито, по-американ­ски, четко, просто. Никто меня подозри­тельно не осматривал. Никто не потребовал от меня никаких справок, объяснений, документов. Выяснив все за 2—3 минуты с начальником охраны Белого дома, по­лисмен тотчас же провел меня к моим спутникам вовнутрь покоев президента. А те, увидев меня в дверях гостиной Айка, разинули рты.

Позднее выяснилось, что одни думали, я сел в первый автомобиль, другие — во второй, третьи — в третий...

Ну, ладно.

Стюардесса приказала привязываться. Идем на посадку. Под нами — Чикаго!

О кей!!!

Чикаго. 19 авг. 59 г. Отель «Гамильтон» № 512.

В 11 ч. 30 м, по чикагскому врем. приземлились на Чикагском аэродроме, милях в 20 с лишним от города. (Здесь разница во времени с Нью-Йорком на 1 час, с Москвой — на 9 ч.). Подали автомобили,

и мы тронулись в город. Дорога, как всюду в Америке, превосходная. По обеим сторо­нам домики-коттеджи дачного типа — это пригород Чикаго — города с 4,5 милл. населением. Я сострил: «О кей, Чикаго похож на Алма-Ату!»

Ехали — пригородом, в лесу — довольно долго. Но вот начался и собственно город Чикаго. Очень узкие — уже чем в Нью-Йорке — улицы. Потоки автомобилей. Пля­ска огненных реклам. Город залит потока­ми, каскадами, брызгами бушующего раз­ноцветного огня даже средь белого дня. А позднее, ночью, мы убедились, что центральные торговые улицы Чикаго—их несколько — это сплошной Бродвей в Нью-Йорке— так здесь круглые сутки все залито мерцающим блеском и светом электрических и неоновых реклам.

Отель «Гамильтон» — воистину королев­ский. Даже лучше филадельфийского «Ве­ниамина Франклина» — тоже первоклас­сного. Как и во всех прочих отелях Америки, здесь не видно слуг. Амери­канцы — портье, в одиночестве торчащие за барьером конторы, да негры или негри­тянки-лифтеры — не в счет. Впрочем, обя­занности портье — нашего дежурного ад­министратора здесь несложны: принять от вас деньги за номер, облюбованный вами в отеле, и выдать вам ключ. У вас при этом не только не спросят паспорта, но даже вашего имени. На этажах — ни души. Ника­ких, как у нас в наших гостиницах, де­журных. Вы сняли номер, и нет тут никому никакого дела до вас — кто вы, откуда, кто и когда пришел к вам. Угодно, можете пригласить к себе на ночь любого приятеля или подружку; для этого даже имеется в передней роскошная тахта, заправленная ослепительно-чистым постельным бельем. Кстати, о постельном белье. Оно меняется служанками (как правило, негритянками) ежедневно. Ванные комнаты, уборные — не вылазил бы! Каждый день, воротясь в свой номер, находишь все в идеальном по­рядке — от постели до стаканов, закупо­ренных в целлофан, до пачек спичек с маркой вашего отеля, предусмотрительно положенных служанкой на ваш письменный стол, на тумбочку возле постели и даже — в уборной. Пачки спичек с маркой отеля — это, во-первых, реклама, конечно. Во-вторых, очень удобная вещь для иностран­ца, не знающего языка. Однажды, отстав от своих спутников на 5 авеню Нью-Йорка, я показал полицейскому эту пачку спичек с портретом генерала Клинтона, и полисмен тотчас же, болтая какие-то любезности по-английски, проводил меня до отеля, игриво размахивая   своей   резиновой   дубинкой.

21 августа 59 г.

Пятница.  7  ч.  30  м.  чикагского  врем.

Борт   самолета   «Америкен   компании.

Только что поднялись в воздух со знако­мого уже нам чикагского аэродрома (...) и, сделав круг над огромным городом на берегу озера Мичиган, легли курсом на Буффало — Баффало, как говорят амери­канцы, к Ниагарскому водопаду.

Так как выехали мы в аэропорт из отеля в 6 ч. утра без завтрака, то не успели подняться в воздух, как нам тотчас же был сервирован очаровательной стюардессой-американкой завтрак по классическому американскому образцу.

Ледяная вода в бумажном стакане.

Дыня.

50 граммов масла.

Подогретое смородиновое варенье.

Нечто вроде наших оладьев.

Поджаренные сосиски.

Черный кофе.

Хлеба — ни кусочка.

О кей!

Ол раит!

Сенкью, миссис!

Первый день, проведенный в Чикаго, посвящен был осмотру города, второй — тоже. Мы объехали в автомобилях не одну сотню миль. Видели торговые центры и при­городы, фешенебельные кварталы и огром­ный — 1 2200 акров — парк Линкольна, тру­щобы негритянского, греческого, итальян­ского районов и великолепную гранитную набережную Мичигана с не менее велико­лепным пляжем, усеянным полуобнажен­ными чикагцами всех возрастов. К слову стоит сказать, что тут мы не заметили столь разнузданных нравов, какие бросились в глаза на океанском пляже, где в иные воскресные дни, говорят, собираются до 3 миллионов нью-йоркцев. Там творится черт знает что, чему я был сам свидетель!

В Мичигане я, разумеется, искупался, как и в Гудзонском заливе. Вода в Мичигане пресная — ее пьют чикагцы, но жесткова­тая. Половина гигантского озера принадле­жит Америке — штату Оклахома, полови­на — Канаде.

Великолепен вид на Чикаго с побережья Мичигана. Небоскребы из стекла и стали не так велики, как в Нью-Йорке, но общая панорама города, деловых и торговых его кварталов на побережье своеобразна и вну­шительна.

Озеро, бескрайнее, безбрежное, как море, усеяно парусными яхтами, и это очень красиво.

В Чикаго 4,5 милл. жителей. Здесь живет 600 тысяч поляков, 400 000 евреев, 300 000 русских (выходцев из России), 4 тысячи китайцев, потом — итальянцы, испанцы, греки и пр. национальности — выходцы со всего света, Меньше всего здесь, как, впрочем, и во всей Америке, настоящих американцев — аборигенов Но­вого Света.

Наш шофер Раймонд Стейнке сказал: «Настоящие американцы — это вымираю­щие в резервациях индейцы».

В Чикаго 160 парков. Ребенку из любого района до ближайшего парка—рукой подать, в десяти минутах ходьбы от дома. В Парке Линкольна довольно нечистоплот­но. Газоны изумрудной травы усеяны обрывками газет, целлоф. обертками — следами воскресного пиршества чикагцев. Говорят, здесь еще не начинали борьбы за чистоту, какую небезуспешно начали город­ские власти в Нью-Йорке, и свидетелями тому опять-таки были мы сами. Я, напри­мер, не видел на Уолл-стрите, на авеню финансово-торговых кварталов и на Брод­вее той пресловутой захламленности троту­аров и мостовых, о которой немало читывал прежде в наших газетах. Сорят, правда, ньюйоркцы почем зря, бросая где попало прочитанные газеты и окурки. Но все это довольно быстро, почти след в след подби­рается неграми, снабженными механизиро­ванными ручными тележками.

Торговый центр Чикаго дает два с лишним миллиона долларов в день. Но и в огромных шестиэтажных универмагах и небольших лавочках, там и тут негусто покупателей, товаров же — невпроворот. Однако боль­шинство этих товаров весьма невысокого качества.

В «сейлах» — магазинах срочной распро­дажи — все подозрительно дешево — вдвое против универмагов.

Знакомство с Чикагским музеем науки и индустрии на меня произвело впечатле­ние значительно большее, чем американ­ская выставка в Москве. Музей большой. Здесь можно увидеть все. Макет (в нату­ральную почти величину) улицы старого Чикаго, дотла уничтоженного грандиозным пожаром в 1871 г,, до моделей совре­менных баллистических ракет. От карет и автомобилей конца минувшего века до роскошных «кадиллаков» модели 1961 г. От голоса английской королевы Елизаветы до цветного телевидения, при помощи которо­го, кстати сказать, мы видели в музее и самих себя. Музей дает широкое пред­ставление о высоком уровне американской техники. Очень большое распространение и в промышленности и в бытовой жизни Америки обрела за последние годы химия и пластмассы. Нейлоновые ковры, зана­вески, обои я видел в дорогих американских отелях, в деловых офисах боссов-миллионе­ров и в квартирах так называемых средних американцев. В музее же мы видели музыкальные инструменты из пластмас­сы — саксофоны, гитары, трубы духовых оркестров — и различные предметы до­машнего обихода, мебель и автомобили.

Вечером 20 августа мы — Абалкин, Голь-цев, Марина¹   и  я — были гостями семьи «среднего американца»— проф. антропо­логии Чикагского университета. Кроме преподавательско-научной работы в уни­верситете, наш любезный хозяин занима­ется частной практикой дантиста, которая, судя по здешней дороговизне любой медицинской помощи, дает ему немалый доход.

Он — швед. У него двое взрослых сыно­вей— студентов колледжа — низших клас­сов унив-та. (По окончании колледжа им предстоит еще 4 года учиться в университе­те). Один — старший сын 21 года — изучает русский язык. Другой — двумя годами младше — французский. Ребята очень хо­рошие. Но в литературе (даже в американ­ской) невежество вопиющее, хотя старший и мечтает о карьере журналиста. Оба они не читали ни Драйзера, ни Хемингуэя. Не только не читали, но даже и слыхом не слыхивали о иных, широко известных у нас s России больших американских писателях. Папаша с мамашей — оба веселые милые люди, типичные благоуспевающие амери­канские обыватели — тоже, видимо, не очень-то много знают о Драйзере или Хемингуэе. Впрочем, это общая националь­ная черта современных американцев. Они не читают художественной литературы. Это, во-первых, дорого. Книги дорогие. Во-вторых, им просто некогда, чтение книг не имеет отношения к бизнесу!

Между тем вечер в семействе провели мы очень мило. Принимали нас любезные хозяева деревянного старинного дома ан­глийского стиля (11 комнат, правда, не очень больших) в гостиной с камином, Ледяная вода. Виски с содовой. Кока-кола. Пепси-кола. На любителя — смирновская водка. Плохое, полуалкогольное американ­ское вино — бренди. Затем — ужин в сто­ловой. Тут потчевали нас на славу. Мы шутили: «Это, может быть, потому, что вчера в чикагской газете «Чикаго дейли ньюс миррор» было написано про нас, что мы, прибыв из аэропорта в отель «Гамиль­тон», уничтожили за обедом все, что подавалось нам, с таким аппетитом, будто давно не едали ничего подобного». Мы — «красные литераторы и журналисты из Москвы», как титулуют тут нас многие американские газеты.

Ужин — после виски и кока-колы — на­чался снова с ледяной воды, сладкого блюда — компота из свежей клубники, ку­сочков (шарообразных) арбуза и дыни и черной смородины. Затем — превосход­ный бифштекс. Затем — чай... со льдом! Да, да. Чай со льдом. В Америке — черный холодный кофе и чай со льдом — одни из любимых напитков американцев.

Живет это милое семейство неплохо. У папы — два автомобиля. Один семейный на 8 мест, другой более компактный и комфортабельный — для личных выез­дов. 8 семье все, кроме красавца датского дога — пса, равного бенгальскому тигру-людоеду, водят автомобили. Ведь для этого здесь вовсе не надо знать мотора, а лишь бы умел владеть рулем управления да знал несложные правила уличного движения. Хотя водить автомобиль по узким, забитым машинами улицам Чикаго не так уж и просто.

За ужином много говорили об американ­ском образе жизни, о России. Но разговор велся на весьма деликатном, лояльном уровне. Не скупились на комплименты друг другу. Меня, например, растрогали русский наш самовар, стоявший в столовой, видимо, «для антуража», и свечи в медных канде­лябрах в простенках.

Ребята проф. всем нам тоже очень понравились. Хотя интеллектуальный их уровень явно не шибко высок, по сравнению с нашим студенчеством, но в общем это — сильные, трудолюбивые парни —вместе с отцом оба они во время приема в своем доме нас — иностранных гостей—активно помогали по хозяйству матери — женщине тоже очень милой, немолодой, седоволо­сой, деятельной.

Живут они без работницы, Содержать в Америке служанку или личного шофера могут только очень богатые люди — так это стоит здесь дорого.

Вообще Чикаго мне очень понравился. Пожалуй, даже больше Вашингтона, гово­рят, совершенно не типичного для Амери­ки, построенного по плану Парижа. Чикаго же с его узкими улицами и обилием парков, с его бурным пульсом торговых, финансо­вых, деловых кварталов и феерией огня реклам и напоминает Нью-Йорк, и в то же время отличается от него присущим ему своеобразием.

Буффало — Ниагара.

21 авг. 59 г. 5 ч. 30 м. чикагского врем.

В аэропорту Буффало просидели около 2-х ч., в ожидании автомобилей компании Америкен экспресс. Впервые за все дни нашего путешествия они так замешкались, и наш мистер Парке не мог толком нам объяснить, в чем тут было дело. Позднее, возвращаясь из Ниагары в Буффало, мы догадывались, что автомобили нам не подали оттого, что они не были своевре­менно оборудованы звукозаписывающими аппаратами..,

Буффало — типично американский го­род. Очень хороши его окраины с акку­ратными коттеджами, утопающими в зеле­ни. В нем — 600 тысяч жителей, и, говорят, большинство из них — поляки. Здесь — сталелитейные заводы Дюпона.

Но дело не в Буффало, не в милом, уютном, чистеньком итальянском ресто­ранчике с прелестной кельнершей-италь­янкой, в котором мы обедали на пути к Ниагарскому водопаду. Ресторанчик назы­вается по-итальянски — «Капеллинис».

Все дело именно в Ниагарском водопаде. Я знал о нем со школьных лет из географи­ческих хрестоматий и почти зрительно представлял его с каскадами его воды, с грохотом падающей с огромной высоты в кипящее внизу русло реки Ниагары. Но сам водопад, когда я увидел его, не очень потряс меня. Даже больше — не удивил. Правда, все это величественно, внушительно, не совсем обычно, даже, может быть, и неповторимо. Но стоило ли ехать сюда за тридевять земель, чтобы полюбоваться в течение полутора — двух часов этим редким в природе явлением?! Так я думал себе на уме, бросив наш советский пяти­алтынный в бушующий водоворот в подно­жии водопада.

Облокотясь на железные перила, равно­душно взирали на водопад скучающие туристы-американцы. Слонялись, не зная, видимо, как убить время, плоские, длинно­ногие, некрасивые американки в трусах, и они были неженственны, отталкивающе-противны.

Но спустя какое-то время я увидел Ниагарский водопад с другой стороны, переехав через мост в полуигрушечных вагончиках полуигрушечного поезда — местного транспорта с приезжавшими лю­боваться Ниагарой туристами. И тут Ниагар­ский водопад поразил меня своим иным, неведомым мне ранее, нехрестоматийным обликом. Я увидел величественную панора­му огромной, бурно и грозно бушующей на порогах Ниагары на подступах к отвесным скалистым уступам водопада.

Река Ниагара здесь служит пограничной полосой Соединенных Штатов с Канадой, Противоположный берег уже канадский. Ничего более грозно-прекрасного, перво­бытно-дикого и внушительного, чем Ниага­ра с ее широким разливом, с раскиданными по ней зелеными островками лиственных деревьев и мрачными порогами на подсту­пах к водопаду я в жизни не видел, и видение это буквально потрясло и ошело­мило меня.

Я не устоял перед соблазном искупаться в Ниагаре. И пока мои спутники бродили по дикому побережью этой дикой реки, я ус­пел окунуться в холодную бурную воду неукротимой американской реки.

В 9 ч. вечера мы воротились с Ниагарско­го водопада в Буффалинский аэропорт, пообедав на пути в чудесном ресторане «Ниагара», точнее — в одном из превос­ходных, с большим вкусом отделанных залов его — так называемом индийском зале. В зале — полусумрак. Стены вишнево­го цвета. Свечи в канделябрах. Гарсоны в красных мундирах, похожие на лермон­товских гусар.

В 9 ч. 30 м.— вылет в Нью-Йорк. Запомнить:

Ресторан в Нью-Йорке «Мамаша».

Спящие безработные среди ослепитель­но-яркой ночи на Бродвее.

Плакат Союза Свободной России в отеле «Говернор Клинтон».

Кликуша на 5 авеню и толпа равнодушных зевак.

Слепой негр (с кружкой для подаяний) с собакой-поводырем на Бродвее.

21 авг. 59 г.

9 ч. 30 м₍. нью-йоркского врем. Борт самолета Америкен экспресс компани «Са­ламандра».

9 ч. 30 м. поднялись в воздух с Буффалин-ского аэродрома и легли курсом на Сан-Франциско. Вылетели в проливной дождь, как две недели тому назад — в Нью-Йорк из Брюсселя. Болтает. Выпили свой оран-джюс — апельсиновый сок, чашку черного кофе с булочкой, с маслом. Клонит ко сну Сказывается, видимо, утомление. Все мои спутники жалуются на дурной сон. Все пьют снотворное, а я и без снотворного сплю пока хорошо. Отлично спал даже первую ночь в Нью-Йорке, когда все наши, говорят, не спали.

В Сан-Франциско будем в 3 ч. 30 м. утра нью-йоркского врем. Говорят, это чуть ли не самый красивый город Америки.

Увидим!

22 авг. 59.
Сан-Франциско
Отель кАтлантик»

21 ч. нью-йоркского врем.

Через полчаса выезд из отеля на аэро­дром. В 22 ч. 15 м. вылет в Нью-Йорк. Очарование Сан-Франциско неповторимо. Все здесь пленило меня. Роскошный город с роскошными дворцами, особняками, с пышной зеленью бульваров, парков и скве­ров. Фешенебельный отель «Атлантики на побережье неправдоподобно-прекрасного, величественного в штиль, залитого солнеч­ным светом океана. Чудо творения техниче­ской мысли — знаменитый Сан-францис-ский мост 1 7-километровой длины — самый большой мост в мире. А пляж на побережье Атлантического океана — чудо, каких, ви­димо, не так уж много на этом свете. Вот и до сих пор сам плохо верю тому, что не во сне — наяву видел я это золотистое побе­режье, кишмя кишащее полуобнаженными американскими буржуйками, расцвеченное разноцветными красочно-яркими куполами теневых зонтов. Так же плохо верится сей­час и в то, что всего назад тому несколь­ко часов купался я в бархатистой бирюзо­вой воде Атлантического океана, говорят, перегороженного, вернее — отгороженно­го где-то в глуби металлической сеткой от акул-любительниц закусывать купающими­ся. Рассказывают, что в такую пору — авгус­товскую жару в Америке — на океанском пляже Сан-Франциско можно встретить всех кинозвезд Голливуда, знаменитых авантюристок и гангстеров, высокосветских львиц с 5 авеню, супруг и любовниц архимиллионеров.

Поразителен, неправдоподобен Атланти­ческий океан, и я, как во сне, любовался им,и сейчас не верится, что виделось все это наязу. Да никогда, ни при какой погоде и не снилось мне, что суждено будет судьбою и богом однажды увидеть все это в том самом Новом Свете, который был для меня всю жизнь чем-то бесконечно далеким, мало реальным.

Через два часа поездка в Сан-францис-ский аэропорт. В 23.30 м. по местному врем, вылетаем в Нью-Йорк, а 24-го авг. в 14 ч. нью-йоркского времени покинем Америку... Впереди — вновь утомительный 14-часовой перелет через бездну Атланти­ческого океана, кишащего акулами.

— Леди и джентльмены, после первого гонга тревоги вы разуваетесь и сбрасываете с себя верхнюю одежду! Ол раит? После второго гонга надуваете вот так (показыва­ют, как именно надувать спасательный пояс) и спокойно выходите через боковые люки на крыло: леди — направо, джентльме­ны — налево. После третьего гонга — бро­саетесь в воду. У вас будет в правом кармане свисток, в левом — порошок от акул. На груди — лампочка от карманной батареи. Не унывайте, леди и джентльмены. Наш лайнер может продержаться на воде после катастрофы не менее 22 минут. О кей!

Впечатления от этого огромного, необы­чайно красочного полутропического города настолько ошеломляюще ярки, что я не могу сию минуту сколько-либо связно писать о них. Всему этому надо отстояться, остыть в душе для того, чтобы потом спокойней об этом писать и рассказывать.

А сейчас — снова в путь. Вылетаем в Нью-Йорк. Вновь утомительный 14-часовой пере­лет через океан на Брюссель. Из Брюссе­ля — в Москву.

23 авг. 59

Борт самолета Америкен экспресс.

14 ч. нью-йоркского врем.

Снова — четырнадцатичасовой перелет через океан. Ровно в 14 ч. поднялись с интернационального аэродрома, в по­следний раз проплыла под нами гранди­озная панорама Нью-Йорка, и через не­сколько минут под нами океан — на этот раз спокойный, зелено-голубоватый, почти сливающийся с бирюзовым цветом неба.

Публикация Ильи Шухова.

//Простор.-1988.-№6.-с.128-138