Вспоминая Ивана Петровича Шухова

ВСПОМИНАЯ ИВАНА ПЕТРОВИЧА ШУХОВА.

         Великий русский мыслитель Василий Васильевич Розанов, 150-летие со дня рождения которого отмечается в этом году, высоко ценил юбилеи, считая, что, отмечая их, страна сливается, вспоминая о событии или человеке, как о «своем» и «общем». «Как же она воспользовалась, во что употребила это лицо или событие, что сделала с ним в смысле продолжения, как поняла его?». Столетний юбилей Ивана Петровича Шухова не претен­дует быть объединяющим для всей страны — и страна нынче другая, и писатель он той традиции и школы, жизненность которой ставится нынче под сомнение иными ревните­лями, переписывающими историю, в том числе и литературы, с чистого листа. Но и в жизни, и в творчестве, и в общественной деятельности писателя есть многое, из чего можно извлечь поучительные уроки, что рачительные наследники могли бы «употре­бить» во благо нынешнего дня.

Любовь ШАШКОВА

         Поднятый из казахстанской глубинки силой своего таланта, поддержанного в молодые журна­листские годы Павлом Бажовым, а с написанием первого романа и Максимом Горьким, уже в начале тридцатых годов Шухов создал лучшие свои произведения, кото­рые назывались рядом с шолохов­скими, Творчество писателя было широко известно в Советском Союзе, привлекало внимание чи­тателей и исследователей литера­туры, отмечавших народность и своеобычие языка, яркость со­зданных в произведениях И. Шу­хова образов, о чем молодому ав­тору писал еще Горький: «Вы как будто были непосредственным зрителем и участником всех со­бытий, подслушали все мысли, поняли все чувствования всех ва­ших героев».

         И в общественной жизни Иван Шухов проявился неординарной личностью. Он входил в горьковский комитет по созданию Союза писателей СССР и проведению его первого съезда. Авторитет его был велик и в Москве, и в Алма-Ате, несмотря на то что писатель, уже имея всесоюзную славу, продол­жал долгие годы жить в своей ста­нице Пресновке в 130 километрах от Петропавловска. Уже при жиз­ни И. Шухова называли классиком отечественной литературы. Юрий Павлович Казаков писал Ивану Петровичу: «...Благодарю Вас за Ваше слово, за Ваше дело и за Ваш талант... Вы можете смело сказать каждому: «Попробуй-ка с мое!..».

         Во многом писатель принадлежит своему времени, своей эпохе, кото­рую старался выразить в возмож­ной полноте и художественной убе­дительности. Но в историческом контексте его романы «Горькая ли­ния» и «Ненависть», повести из кни­ги «Пресновские страницы» остают­ся «своими» и «общими» в культур­ном поле русской литературы. Луч­шие страницы его автобиографи­ческих повестей «Колокол», «Трава в чистом поле», «Отмерцавшие ма­рева», отличающиеся тонкостью проникновения в детскую и отро­ческую психологию, лиризмом и точностью изображения бытовых подробностей, пейзажей, движений человеческой души, заставляют го­ворить о живой традиции великой русской классической прозы, иду­щей от Льва Толстого, Ивана Бунина, Максима Горького.

         И. Шухов был и остается не­превзойденным певцом своего се­вероказахстанского края, его лю­дей, реалий казацкого и казахско­го быта, исторически непростых взаимоотношений Руси и Степи. Но как в личной судьбе писателя первая встреча и игра в «бабки» с аульными мальчишками Сабиткой и Габиткой переросли в большую творческую дружбу с классиками казахской литературы Сабитом Мукановым и Габитом Мусреповым, так в его произведениях тор­жествует настояшая народная правда бытия. Не потому ли со­зданный им образ аксакала Чиг-рая, по словам известного казах­ского писателя Сатимжана Санбаева, «это лучший образ казаха в русской классической литературе, образ, символизирующий собой нечто неистребимое и вечное, как сама казахская земля».

         Происходя из семьи пресновского станичника-гуртоправа Пет­ра Семеновича Шухова, который казахский язык знал в совершен­стве, не чураясь традиций и обы­чаев своих степняков-тамыров, Иван Петрович восхищался по­этичностью казахской речи, музы­кальностью импровизаций кюйши и акынов, особенностями степного уклада жизни. Все это не толь­ко органично вошло в собствен­ные его произведения, но и с максимальной полнотой выразилось в переводах рассказа Мухтара Ауэзова «Охотник с орлом», романа Сабита Муканова «Ботагоз» и первой части его «Школы жизни», произведений Габита Мусрепова, Габидена Мустафина, Мали­ка Габдуллина. И здесь Иван Шу­хов остается освоим» и «общим» в поле взаимовлияния и взаимопро­никновения русской и казахской культур, Понимая и ценя это, можно только ратовать за творчес­кое развитие и продолжение сло­жившихся традиций.

         «Милый, благословенный край. Хорошо, что бог наградил меня чув­ством сыновней любви к тебе и бла­гословил меня на вечные муки в по­исках слова, которым смог бы я вы­разить эту любовь хотя бы в одной из тысяч исписанных мною стра­ниц...», — писал И. Шухов. Благо­уханная шуховская проза, воспева­ющая неброскую, захватывающую сердце степную красоту, извечный трудовой уклад жизни под мирным, просторным небом, и сегодня понят­на, близка, будит лучшие человечес­кие чувства. А потому произведения писателя из прошлого века могут и должны быть востребованы в новом веке для общего блага—воспитания казахстанского патриотизма.

         В 1963 году Иван Петрович Шу­хов возглавил республиканский журнал «Простор», ставший вско­ре известным и популярным во всем Советском Союзе. «Когда мне сообщили, что Вы, известный ка­захстанский писатель, проявляете интерес к творчеству моего мужа, я не выдержала — заплакала, впер­вые за три десятилетия слезами ра­дости...» — писала Зулейха Жума-баева И. Шухову, Таких благодар­ственных писем в архиве писателя хранится немало — от Елены Вя-ловой-Васильевой, Надежды Ман­дельштам, от дочери Марины Цве­таевой Ариадны Эфрон, Констан­тина Бальмонта — И. К. Бруни-Бальмонт, от Юрия Казакова, Константина Паустовского, Вени­амина Каверина, Сергея Маркова, Ильи Эренбурга, Юрия Германа, Юрия Домбровского, от автора книги о Николае Вавилове Марка Поповского...

         Одиннадцать лет своего редак­торства Иван Петрович Шухов возвращал читателям «отвергну­тую литературу», которую не все­гда решался печатать даже Твар­довский в «Новом мире». И откры­вал забытые имена казахских пи­сателей, и печатал новые перево­ды, прозу и стихи молодых — Олжаса Сулейменова, Ануара Алимжанова, Сатимжана Санбаева.

         Письмо Зулейхи Жумабаевой примечательно тем, что, когда в 1974 году Шухова сняли с редакторства за публикацию романа Форсайта «День Шакала», один старый чекист, занимавшийся в связи с реабилита­цией делом Магжана, сказал сыну писателя Илье Ивановичу Шухову, что Форсайт — только предлог, а сняли Шухова за попытку напеча­тать Магжана. Впрочем, известна реакция секретаря ЦК по идеоло­гии М. Суслова на ситуацию вокруг «Простора»: «Не нужен нам в Ка­захстане еще один «Новый мир».

         Безусловно, «своим» и «общим» Иван Шухов остается для земляков —североказахстанцев, поддержива­ющих его дом-музей, издающих к юбилею его произведения и книгу воспоминаний о нем. Таким он ос­тается и для всех поколений про-сторовцев: годы, которые Иван Шухов возглавлял журнал, по пра­ву считаются в его истории време­нем расцвета.

         И потому естественно восполь­зоваться этим замечательным со­бытием — юбилеем Ивана Шухо­ва, чтобы поговорить о наследии писателя, вспомнить шуховский «Простор», предоставив слово тем, кто в нем работал. Оживить незна­комые или забытые страницы в его биографии и творчестве с помо­щью его родных.

    

Иван ЩЕГОЛИХИН,

народный писатель Казахстана:

«ОН БЫЛ ПРЕДАН ЛИТЕРАТУРЕ»

         О писателе Шухове я узнал в детстве, в школе, прочел его роман «Ненависть», А люди старше меня говорили, что в начале тридцатых годов в хрестоматии и учебные программы по литературе входили три романа — «Поднятая целина» Шолохова, «Бруски» Панферова и «Нена­висть» Шухова. Потом я читал этот роман перед войной и во время войны — чрезвычайно интересно. Сейчас я бы с удовольствием воспро­извел первую страницу романа «Ненависть», где сразу определяется стиль писателя, вот этот народный его язык, юмор, этакая усмешка, и в то же время создается конфликтная, очень нестандартная ситуация. Все это сразу буквально захватывает читателя.

   Потом уже была прочитана мною «Горькая линия», и он вообще во­шел в мое сознание как классик советской литературы. В последние годы у Шухова были прекрасные маленькие повести, я не могу их на­звать воспоминаниями, но это были повести о его жизни, и в частности «Трава в чистом поле», Воспринята повесть была неоднозначно, что влияло на настроение самого Ивана Петровича. Тем не менее в конце жизни он стал лауреатом Государственной премии Казахстана за произ­ведения последних лет.

         ...Главным редактором в журнал «Простор» пришел он в ситуации конфликтной, так как по настоянию Москвы снимали предыдущего ре­дактора. Сделал это на заседании в Алма-Ате секретарь ЦК Соломенцев. У меня об этом подробно написано в повести «Благословляю все, что было». Снимали Онегина, человека известного, редактора толково­го. Назначили Ивана Петровича Шухова, и прежнему составу редакции пришлось уйти,

         Я хорошо помню; одним из обвинений было такое: вы слишком увле­каетесь печатанием московских авторов в ущерб местным. Это был уп­рек прямо-таки политического характера: печатайте только наших и поменьше московских. И что сделал Шухов в первый день, когда при­шел? Я еще оставался в редакции, он говорит: «Что у нас в портфеле?». А я, памятуя о рекомендации ЦК, говорю: «У нас есть роман Федора Чирвы». Иван Петрович поморщился и говорит: «Давайте свяжемся с Шолоховым». То есть он эти упреки совершенно не воспринял, и это было на протяжении всей его редакторской деятельности: нацеленность на шедевры. На мировые имена. Главное — литература, прежде всего — литература. И через год примерно его работы на посту главного редак­тора он меня снова пригласил на работу заведовать отделом прозы.

         Опубликована была впервые небольшая повесть Андрея Платонова «Джан», по всему Союзу стало известно об этом. И тут же создало конфликтную ситуацию. Иван Петрович все это стойко выдерживал. Выдерживал и через свой огромный авторитет, идущий еше от Горько­го. Шухова лично знал Кунаев, что имело огромное значение. Это все­гда очень существенно, как власти наверху относятся к писателю, осо­бенно к должностному лицу — главному редактору. Благодаря отноше­нию Кунаева все нападки, как шелуха, отлетали. Напечатали Андрея Платонова, связавшись с его вдовой Марией Александровной Платоно­вой; к которой я сам ездил за рукописями знаменитого впоследствии романа «Чевенгур», исключительно интересного. Мы попробовали его печатать. Или повесть «Котлован» — проза невероятная. Одна фраза: «мужики прятались по оврагам от ветра и социализма», У него было особое мышление, какой-то космический взгляд на дела земные. Печа­тать было трудно, Платонов расходился в списках.

         Потом была эпопея с романом Всеволода Иванова «Кремль». Шухов отправил меня в командировку в Москву к Тамаре Владимировне Ивано­вой, вместе мы добывали рекомендацию Константина Федина — он был первым секретарем правления Союза писателей СССР. И тем не менее нам не позволили роман напечатать, не позволили, да еще и с определен­ными выводами.

         Иван Петрович очень бережно относился к писателям своего поколе­ния. Он был человеком сдержанным, немногословным, но если кто-то покушался на дорогое ему — был резок. Помню, в разговоре редакцион­ном после реплики какой-то отрицательной по Фадееву Иван Петрович вспылил. Он не выносил таких обвинений, и понять его можно было. Это была его юность, была его молодость, выстраданные те годы и книги, и он всех защищал.

         И не очень церемонился, между прочим, с руководством. В «Просто­ре» был напечатан прекрасный рассказ Юрия Казакова «Нестор и Кир» — журнал дружил с Юрием Казаковым, Юрием Домбровским. И тут приходит работник ЦК, говорит: «Что вы за рассказ напечатали, что же он показывает, этот Казаков, какой народ у нас несчастный, жалкий, больной? Как можно воспитывать на такой литературе наших читате­лей?». Тогда Шухов решительно изрек: «Гениальный рассказ!». И чело­век замолчал.

         ...Трудно ему работалось, трудно всей редакции работалось, Но ему, как главному редактору, невероятно трудно! Печатали такие редкие вещи, как Марк Поповский об академике Вавилове. Внимание всей стра­ны было к этим публикациям. Цветаеву публиковали, Эренбурга. При­чем Шухов лично всех знал, к Эренбургу ездил, в гостях у него бывал, вспоминали они прошлое. Все это не могло, конечно, проходить бес­следно.

         ...Главной чертой Шухова-редактора и Шухова-человека была его пре­данность литературе, преданность своим братьям по перу. И главное — в заключение. Иван Петрович Шухов в понимании людей моего поколе­ния и, я надеюсь, новых поколений — это выдающийся русский советс­кий писатель. Столетие со дня его рождения — это прекрасный повод привлечь внимание к его творчеству, к его писательскому наследию.

Владлен БЕРДЕННИКОВ, писатель:

«КОГДА ВЫМИРАЮТ «МАМОНТЫ»

         Вспоминаю, как была спущена директива ЦК, чтобы Союз писателей СССР принял решение о разгоне «Простора». И когда приехал Иван Петрович Шухов на это заседание (а мы все в Москве тогда были, нас вызвали), то удивительно повел он себя. Он просто вошел в этот Голу­бой зал Союза писателей и сказал: «А вот здесь мы сидели с Горьким». И сразу же почувствовалась связь времен, связь поколений. Пришел чело­век, за которым стоит огромнейшая культура. Через Горького эта связь и с Львом Толстым, и с Чеховым, и вглубь веков, это ощущение огром­ности пространства и огромности духосознания, которое надо нести че­рез время. И одной этой фразой он совершенно подавил все обсуждение, все критические выступления сошли на нет. Началось не мероприятие по принятию решений, а разговор о литературе, о творчестве, отом, что появилось нового. Разговор перестал быть официальным.

         ...В отличие от очень многих руководителей журналов, издателей и т. д. Иван Петрович понимал глубинную суть литературы, соответствен­но, он был настоящим писателем. Это не мальчик, который сочленяет между собой слова, а человек, который думает о развитии духосознания. То есть он заботился о развитии духосознания людского и понимал, как это развитие достигается. Он знал, что нужно вскрывать парадоксы при­роды, действительности с помощью парадокса мышления. В соответ­ствии с этим он отбирал и людей в журнал — понимают эти люди, чем они будут заниматься, или не понимают. И когда он подбирал этих людей, когда он знал, что эти люди соответствуют, то он был совершенно спо­коен и предоставлял всем — вот это очень важно — свободу. То есть мы приходили на работу, когда хотели, когда хотели — уходили, но при этом выполняли всю работу. То есть свобода рождала ответственность.

         ...Как-то месяца два спустя после смерти Твардовского приехал в Алма-Ату Юрий Осипович Домбровский, человек необычайной всклокоченности — и словесной, и внешней. Мы о чем-то говорили в редакции, а он сидел тихий, а потом сказал: «Вымирают мамонты, вымрут, и останется — пустыня». Я запомнил эту фразу, ее правота соответствовала проис­ходившему и происходящему.

         ...Сам Шухов много работал в последние годы, свидетельство тому— «Пресновские страницы», цикл изумительных повестей, написанных с поразительной для его лет юношеской свежестью. И мы все в который раз были потрясены его мастерством. Но сам он до последнего дня, до выхода книги, продолжал править рукопись, с мученическим видом выс­лушивал чьи-то замечания, был недоволен собой, ворчал, хмурился, будто никак не мог чего-то простить себе.

         ...А Домбровский оказался стопроцентно прав: когда вымирают ма­монты, действительно остается пустыня.

Наталья Ивановна ШУХОВА:

«ОТЕЦ МЕНЯ ВОСПИТЫВАЛ, КАК НАДО»

         В последний его день меня в Алма-Ате не было, я была в командиров­ке в Уфе. Буквально за полчаса до смерти он мне туда дозвонился, ска­зал, что едет к Прасковье Петровне, будет ночевать, потому что завтра первое мая, праздник, а он шума не любил. И я ему сказала, что через два дня приезжаю. Ну раз приезжаю, разговор быстро закончился, он звонил мне на работу. А потом я пришла с работы, и пришло сообщение, что меня срочно отзывают в Алма-Ату в связи со служебной необ­ходимостью, Я в это не поверила, стала звонить домой, не дозвонилась, приятелям — не дозвонилась. Я была уверена, что что-то случилось с Прасковьей Петровной, потому что она была старше, она болела. Ни­как не думала на отца. Меня отправили из Уфы в Ташкент с пересадкой, я прилетела в Ташкент, снова начала звонить, дозвонилась наконец до Прасковьи Петровны, она мне сказала, что отец в больнице. Пять часов я сидела в аэропорту в Ташкенте, плакала, в общем, это был ужас. Когда меня встретили в нашем аэропорту, я по лицам поняла, что все.

         Квартиру на улице Максима Горького отец получил для Прасковьи Петровны, отдав в государственное пользование пресновский дом, в ко­тором сначала была музыкальная школа. Он уже не мог сам часто при­езжать в Пресновку, беспокоился за Прасковью Петровну. И очень ча­сто приезжал к нам, почти каждый день, боялся за нее. Она пережила отца на четыре года и умерла второго мая.

         У отца с Прасковьей Петровной были особые отношения. Это каса­лось и его работы. Она вела русскую литературу в старших классах, и он много консультировался с нею в русском языке. И в Пресновке, и когда мы уже жили в Алма-Ате, он советовался с нею, часто звонил. В детстве к взрослым разговорам меня особенно не подпускали. Но моя спальня была рядом с маленькой столовой, где отец с Прасковьей Петровной часто сидели, уложив меня спать. И я много разговоров слышала о литературе, о том, как она преподается в школе, чем отец был очень недоволен. Это было время, когда на уроке все произведения разбира­лись, сводились к образам героев, например, образ Онегина — лишнего человека. И он говорил Прасковье Петровне: «Ну как вы можете заби­вать этим голову детям?»

         ...Много можно рассказывать, например, как отец работал. Вставал он очень рано, шел купаться на пресновское озеро, на берегу которого стоял наш дом. Пока он купался, я должна была во второй половине дома, где были его кабинет и большая столовая, вымыть пол. Порабо­тав, он выходил, у нас был гамак, он ложился в него, отдыхал. Категори­чески запрещал что-либо трогать на столе, возмущался, когда Праско­вья Петровна, подходя к телефону, там что-то случайно сдвигала. Зи­мой, когда отец приезжал, тоже ходили мы с ним на озеро, там были крутые такие склоны, он садился на санки, я становилась сзади, потом на хорошем разгоне он поводил плечами — я падала, он докатывался чуть не до середины озера, оставлял там санки и говорил мне — беги. А так как это было ночью, а дом наш стоял на краю Пресновки, и волки захаживали, я очень боялась. А он стоял на горе и говорил — беги, беги...

         ...А в пресновский дом я попала, потому что в войну в Москве очень голодно было. Прасковья Петровна рассказывала, что, когда меня при­везли, я крошечки со стола собирала. Я помню, как строился новый дом, ставший музеем, правда, не знаю, что сейчас с ним, открыт ли он, есть ли там что-то. Помню, десять лет назад были мероприятия его памяти, я поехала одна, меня не пускали: вы куда? Да я — домой. Жалко будет, если все пропадет. Ведь пресновский дом связан и с классиками казахской литературы — в нем часто бывал Габит Мусрепов, Сабит Му-канов со своей красавицей женой и детьми заезжал сначала к нам, а потом уж ехал к себе. Все они уроженцы Северного Казахстана. И фигу­рируют в «Пресновских страницах» у отца как Сабитка и Габитка, с которыми он в детстве играл в «бабки».

         ...Свой день рождения он никогда не помнил. Только благодаря Прас­ковье Петровне отмечали, она ему напоминала. Я рада, что павлодарс­кий музей собрался сделать фильм об отце, и передаю в него книги, вырезки из газет, фотографии. Пусть будет память.

Геннадий ТОЛМАЧЕВ, писатель:

«ПРИ ШУХОВЕ «ПРОСТОР» СТАЛ ЖУРНАЛОМ-СОБЫТИЕМ»

         Я считаю, что мне в жизни крупно повезло, что я повстречался, а потом и подружился с Иваном Петровичем Шуховым. Удивительным человеком. Наверное, за всю историю Казахстана он самый яркий, самый талантливый русский писатель. «Горькая линия», «Ненависть», «Пресновские страницы», «Дни и ночи Америки» — все очень талант­ливо написано: от романов и повестей до очерков и эссе, замечатель­ный слог у него был. Не случайно Горький сравнивал в свое время Ивана Петровича с Шолоховым. Такая вот глыба рождена была нашей казахстанской землей,

         ...Как сейчас вижу его перед собой. Сидим мы у него дома, Иван Петрович, Алексей Белянинов и я. Иван Петрович играет на пианино. Крестьянские его пальцы бегают по этим черно-белым клавишам, а Белянинов поет какой-то романс из репертуара Вадима Козина таким надтреснутым голосом. Эта сцена цепко возникает в моей памяти,

         Но, наверное, надо сказать и о том, что такого главного редактора. как Иван Петрович, не было больше в «Просторе», хотя и мне при­шлось в свое время возглавлять этот журнал. Я могу сказать, что при нем это был журнал-событие. Он печатал там Цветаеву, Ахматову. Платонова, те имена, которые не хотели пропускать московские жур­налы. Я позже процитирую письмо, там как раз об этомтоворится. Освободили Ивана Петровича по удивительной для сегодняшнего дня причине — за то, что он напечатал «День Шакала». Прочитал это Сус­лов, он в ПК командовал всей идеологией страны, от него и поступил приказ немедленно снять Шухова. Оказывается, в этом детективе рас­писано чуть ли не по минутам покушение на де Голля, а, соответствен­но, это может быть спроецировано и на Леонида Ильича Брежнева, который в скором времени собирался посетить Алма-Ату и Казахстан. Конечно, от такой несправедливости Иван Петрович много переживал Но все проходит.

         ...Но, конечно же, Ивана Петровича нужно было слушать. Речь его была красочно уснащена старинными словами, типа «ярманка», любил он эти слова. И когда читаешь, перечитываешь прозу Шухова, просто поражаешься, откуда такой громадный лексикон у человека и как уме­ло он достает самые нужные, самые светлые, самые красивые слова из нашего «великого и могучего».

         Вспоминается еще случай. Мы с Олжасом Сулейменовым пошли в Дом правительства, где Олжасу вручали Государственную премию. По­лучает он эту премию и вдруг говорит: «Я отдаю премию в Фонд погиб­ших во Вьетнаме». Тогда шла война американцев против Вьетнама. И вот он передал в фонд Вьетнама Госпремию, а до этого ни слова мне о своем намерении не говорил. Выходим мы на улицу, я говорю: «Нале бы обмыть премию, хоть ты ее и отдал. В руках подержал и отдал*. Он говорит: «Ну я не знаю, у меня только рубль, на рубль не разгуляешь­ся. Давай пойдем в «Каламгер», там свои люди», Заходим и видим: сидит Иван Петрович Шухов, сидят Алексей Белянинов, Морис Симашко. Юрий Герт, Ростислав Петров. Сидят и поднимают бокалы. Увидели нас. Иван Петрович сразу:

— О! Вот они, явились! А мы уж думали, вы там где-нибудь на банке­те фигурируете. А вы здесь.

Ну подходим. А Олжас чувствовал некоторую неловкость. Потому что на Госпремию выдвигались два человека: Шухов и Сулейменов. а премию присудили Олжасу. И, тем не менее, Олжас спрашивает: «По какому поводу идет у вас гульбище-то?». Иван Петрович говорит Бе-лянинову: «Леша, скажи». Ну Алексей и говорит: «Мы обмываем твою премию, Олжас. От чистого сердца».

На следующий год Ивану Петровичу Шухову вручили Государствен­ную премию, и помню, Олжас, сократив свою командировку, прилетел 5 этот день в Алма-Ату, накрыл стол в этом же «Каламгере», пригласи" Ивана Петровича и сказал: «За вашу премию, от чистого сердца».

Илья Иванович ШУХОВ:

«НЕ ПОРАСТЕТ ТРАВОЙ ЗАБВЕНИЯ»

         ...Уже после внезапной кончины отца стал я узнавать поразительные факты его биографии. Оказывается, он мог разделить участь Павла Васильева, потому что проклятые тридцатые нависали мечом над каж­дым заметным творческим явлением. А они были молоды, энергичны и очень заметны уже в стране. Многие вот за эту свою заметность, за эту свою крупность поплатились жизнью. Молодая удаль, какая-то бесшабашность и в творчестве, и в жизни, часто выход за общеприня­тые рамки оборачивались трагедией для этих людей.

         В 1936 году недоброжелатели, завистники, которых всегда хватает, решили расправиться с Шуховым. Слава его была в самом зените, и хотя внешне он был на первый взгляд фигурой непрезентабельной, внутренне — крупной, масштабной личностью, и тоже застил кому-то свет. Случай представился, когда после женитьбы в Москве он увез молодую жену из известной журналистской семьи к себе в Пресновку, где семейная жизнь молодых не заладилась, более того, отяготилась смертью ребенка. Я нашел потом статью в «Комсомольской правде» под псевдонимом В. В., где его обвиняли в бытовой распущенности и по следам которой на отца завели уголовное.

         ...А спас отца Сталин. Лично Сталин, который знал Шухова как писателя, в кабинете которого стояли шуховские романы. Бровман рассказал мне, как в очередной отцовский приезд в Москву он застал его в гостинице в совершенно угнетенном состоянии духа: «Что с вами, Иван Петрович? Как вы себя чувствуете?». Шухов ответил: «Как мож­но себя чувствовать на краю гибели? Над пропастью?». И тогда Бров­ман сказал отцу, что его может выручить только письмо Сталину. Они сели и вместе написали это письмо, которое опустили в специальный ящик для писем Сталину в Кремлевской стене. Прошло буквально дня три-четыре, Ставский позвонил Бровману, справился: «Ну как там Иван Петрович? Не нуждается ли в чем?».

         Уже в годы войны был вызван в Москву, к Сталину, тогдашний секре­тарь ЦК партии Казахстана Скворцов. Шла война, стране требовался каучук, а сырьем для каучука служил коксагыз, это сейчас забытое почти растение выращивали в Казахстане. И Сталин вел со Скворцовым об этом деловой разговор, о площадях посевов и прочем. И когда после окончания разговора Скворцов пошел к выходу в этом длиннющем ста­линском кабинете, тот его окликнул: «Товарищ Скворцов, вы знаете, у вас в Казахстане живет писатель Иван Шухов?» — «Да, конечно, живет, работает». Сталин и говорит: «Вы там внимательно к нему отнеситесь. Это хороший писатель». И при этих словах, говорят, он подошел к пол­ке, взял с нее книгу с закладкой и прочитал из нее несколько строк.

//Казахстанская правда.-2006г.-4августа